Айзланд уверял, что Есенин выкрикивал имя Троцкого — в том смысле, что, мол, все вы сволочи, а ваш Троцкий особенно. Ярмолинский пишет, что всё было иначе: Есенин грозил собравшимся, что нажалуется Троцкому и тот всех накажет."
"Поначалу Есенин лежал на полу, но Рашель испугалась, что он простудится.
Связанного Есенина переложили на диван.
Картина, конечно, та ещё: несколько десятков раскрасневшихся евреев и спелёнутый рязанский поэт с красными глазами, в разорванной одежде.
Прошло некоторое время. Люди отдышались.
— Развяжите меня, — взмолился, что твой Пугачёв. — Ну развяжите же!..
Никто не решался.
— Жиды! — снова закричал Есенин. — Жиды проклятые!
Подошёл Мани Лейб, наклонился к нему:
— Серёжа, не надо. Ты же знаешь: это оскорбление.
Есенин задумался, помолчал.
Потом, повернувшись на бок, упрямо повторил:
— Жид!
Мани Лейб предупредил:
— Серёжа, если ты не перестанешь, я дам тебе пощёчину!
Есенин, конечно, не перестал и повторил заветное слово ещё раз.
Мани Лейб залепил ему пощёчину.
Есенин — за неимением другого варианта ответа — плюнул в Мани Лейба.
Что делать дальше, теперь было совсем непонятно.
Сбросить его с шестого этажа?
Вынести связанного на улицу и положить возле подъезда — может, кто заберёт?
Воцарилась мрачная тишина.
Есенин заплакал.
Потом тихо попросил:
— Развяжите, я, правда, уйду.
Вызвали такси.
Машина подъехала — только тогда развязали. Он тут же выбежал из квартиры.
Дункан то ли осталась ночевать у Мани Лейба, то ли уехала в другую гостиницу.
Есенин проснулся в чудовищном состоянии — и физическом, и психическом.
Рядом с утра был только Ветлугин.
* * *
Часам к десяти в гостиницу явился Левин.
На самом деле он вовсе не собирался прощать Есенина и тем более успокаивать, но Айседора — доброе материнское сердце! — позвонила ему и попросила прийти.
Есенин лежал на кровати без сил, вымотанный и бледный.
Левин одним своим видом дал понять: случившееся вчера не было сном.
С этим надо было что-то делать, но что?
Есенин, постепенно осознавая весь кошмар случившегося, решил объяснить всё… эпилептическим припадком.
Поминутно закрывая глаза и громко глотая воду из стакана — Ветлугин ухаживал, — рассказал Левину душещипательную историю: якобы его деда однажды так пороли на конюшне, что с ним приключилась падучая. Затем падучая передалась внуку.
Левин совершенно искренне в это поверил.
Даже руками всплеснул: вот всё и объяснилось!
Он очень не хотел, чтобы Есенин оказался антисемитом.