Подавать горшочек на огромную сцену театра было нельзя (ведь именно поэтому „театральные“ корзины и делают такими внушительными). Я просто переколол записку с горшочка на корзину.
После 6-й симфонии и антракта, когда уже шёл „Славянский марш“, я вдруг услышал шум вблизи сцены и, подойдя к двери, ведущей в кулуары, увидел сквозь квадратный „глазок“ такую картину: два милиционера пытались удержать Есенина, который, вырываясь, ударял себя кулаком в грудь, объясняя:
— Я Дункан!
Сейчас же выйдя к ним, я взял Есенина за руку и потянул к двери.
— Это к вам? — спросил один из милиционеров."
"Я утвердительно кивнул головой, а Есенин ещё раз как-то по-детски трогательно и обиженно стукнул себя в грудь:
— Я — Дункан!»
Прошедший сквозь милицейский кордон Есенин тут же признается Шнейдеру:
— Хочу немедленно посмотреть на Изадору!
Шнейдер, понимая, что реакция её на Есенина может быть непредсказуемой, взял с него клятвенное слово, что тот не станет делать Дункан никаких знаков из-за кулис.
Есенин кивнул: да; в смысле — нет, не буду.
«Мы встали в первой кулисе, — пишет Шнейдер, — он — впереди, прижавшись ко мне, я — положив руки на его плечи. Я очень любил его, и в эти минуты у меня было радостное чувство оттого, что я снова его вижу.
Есенин стоял не шевелясь. Вдруг я услышал сильный, свистящий шёпот:
— Издаро-о-ора! Издаро-о-ора!
Заглянув ему в лицо, я увидел сияющие глаза и вытянутые трубочкой губы:
— Издаро-о-о…
— Сергей Александрович! Вы же обещали!
— Не буду, не буду…»
Только когда раздались финальные аплодисменты, Дункан заметила Есенина и бросилась к нему.
На поклон Айседора уже не вышла.
Нацеловавшись, отправились ужинать на Пречистенку.
На улице Есенина ждала сестра Катя — её взяли тоже.
Собрались ещё какие-то гости. Всё шло замечательно — почти как два года назад.
Дальнейшее развитие событий два свидетеля излагают по-разному.
Версия Шнейдера.
Есенин попросил Катю спеть — та исполнила тоненьким голоском народную рязанскую песню, все аплодировали. Он уговаривал спеть ещё, но сестра отказалась.
Какое-то время спустя Айседора тихо попросила Есенина не пить больше. Он вскочил, обвёл всех бешеным взглядом и, заметив свой деревянный бюст работы Конёнкова, схватил его и выбежал на улицу.
Катя — за ним.
Одна из юных учениц Дункан, Кира Хачатурова, рассказывала иначе.