На прощании, устроенном в Доме Герцена — особняке, отданном Всероссийскому союзу писателей, — Есенин увидел Приблудного и вдруг закричал: «Ты! Ты! Почему ты не пришёл к нему, когда было нужно? Чего ты на похороны явился?»
Это был не только о Ширяевце крик, но и о себе тоже. И смысл его прост: когда я наемся таблеток или полезу в петлю — тебя тоже рядом не окажется?
Во время погребения священник с некоторым сомнением спросил у Есенина:
— А почему гроб красный, сынок?"
"В смысле: что ж вы, большевики, никак не уймётесь, готовы и мёртвых чуть ли не в знамёнах хоронить.
— Покойный был крестьянин, — ответил Есенин. — А у крестьян весна красная и солнце красное. И гроб красный.
Едва Ширяевца похоронили, над свежей могилой вдруг запел соловей.
Есенин, которого в те дни все запомнили разбитым горем и взвинченным, вдруг на минуту просветлел — стоял, улыбаясь, выискивая глазами, где этот соловей, пославший чудесную весть о разлуке и неизбежной встрече.
Во время поминок Есенин на память прочёл весь — немалого объёма — «Мужикослов»:
…Тихо… тихо…
А сердце всё мечется, мечется,
Всё торчу у окна,
Не сплю…
И мерещится:
Не луна —
Салтычиха,
Салтычиха
Мне бросает на шею петлю!.
Могила Ширяевца на Ваганьковском кладбище станет местом постоянных посещений Есенина.
Неожиданно, в любое время дня и ночи, он будет срываться и ехать туда, подолгу сидеть на могиле и плакать.
Однажды не сможет найти могилы — переполошит всех, доказывая, что Ширяевца вырыли, выкрали, перенесли.
Но в следующий раз могила снова обнаружится, и всё пойдёт по-прежнему: неожиданные приезды, слёзы, обещания — скоро приду, Саша, скоро.
В «Мужикослове» различимы интонации «Чёрного человека».
Достаточно перечитать вышеприведённую строфу, чтобы понять, что она органично могла оказаться в «Чёрном человеке».
Вопрос, кто на кого повлиял, — спорный.
Вполне возможно, Есенин читал Ширяевцу первый вариант «Чёрного человека», когда тот писал «Мужикослов».
Но допустим и обратный вариант: это Ширяевец, не зная есенинской поэмы, читал ему «Мужикослов», и Есенин услышал у Ширяевца то, что было ему нужно.
* * *
В Ленинграде в присутствии и Клюева, и молодых имажинистов, и публики Есенин скажет:
— Меня называют то крестьянским поэтом, то имажинистом. Я не крестьянский поэт и не имажинист. Я просто поэт.
Есенин дозрел до этих слов, до этого публичного отрыва от всех.
Прежние привязанности почти безболезненно осыпались.