У Клюева в 1926 году напишется «Плач о Есенине» — он всё там объяснил.
…Из-под кобыльей головы, загиблыми мхами
Протянулась окаянная пьяная стёжка.
Следом за твоими лаковыми башмаками
Увязалась поджарая дохлая кошка.
Ни крестом от неё, ни перстом, ни мукой,
Женился ли, умер — она у глотки,
Вот и острупел ты весёлой скукой
В кабацком буруне топить свои лодки!
Ты скажи, моё дитятко удатное,
Кого ты сплохался-спужался,
Что во тёмную могилушку собрался?!.
Клюев прожил ещё более десяти лет. Языком своим неуёмным, фантазийным говорил такое, что не стоило бы говорить никогда. Однако в чём не усомнился ни разу — так это в самоубийстве своего ученика, соколика, любимого.
Анатолий Мариенгоф написал в том же 1926 году «Не раз судьбу пытали мы вопросом…»:
…Рядили так.
И никогда бы
Я не поверил тёмным снам.
Но жизнь, Серёжа, гаже бабы,
Что шляется в ночи по хахалям.
На бабу плеть,
По морде сапогом.
А что на жизнь? — какая есть расправа?
Ты в рожу ей плевал стихом
И мстишь теперь ей
Долговечной славой.
Кто по шагам узнает лесть?
Ах, в ночь декабрьскую не она ли
Пришла к тебе
И, обещая утолить печали,
Верёвку укрепила на трубе…
Мариенгоф проживёт ещё долго.
Никогда не усомнится ни в чём."
"Когда, уже под занавес жизни, начнёт мемуары «Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги», там будет глава «Почему Есенин сделал это».
И все иные друзья, товарищи, приятели рассказали, что знали и думали.
Сергей Городецкий написал о ветре Северной столицы:
…Ты жаждешь новой жертвы в гости,
В проклятый номер Англетер.
Ты бьёшь ночной метелью в окна
И в форточку с Невы свистишь,
Чтобы поэт скорее грохнул
В свою верёвочную тишь…[58]
Пётр Орешин написал:
…В мыслях потемнело,
Сердце бьёт бедой.