[98]
Ответа не услышал.
Наверняка ответ был, но — не услышал.
Решил, что этой благодати ему не будет. Радость голубицей канула во тьму.
В одном из последних своих стихотворений — «Не гляди на меня с упрёком…», — написанном в том самом декабре 1925-го, в психбольнице, Есенин признаётся:
…Если б не было ада и рая,
Их бы выдумал сам человек…"
"Мы понимаем, что означают слова «если б не было…».
Они означают: ад и рай — есть.
Есенин верил в Бога до последнего своего дня.
Ему не надо было ничего выдумывать про ад и рай.
Может, действительно лучше сложилось бы, когда б в 1916 году ушёл в монастырь?
…Но кто бы тогда все эти стихи написал?
Кто бы нас спасал, оставленных без его слова?
Без рая, о котором он рассказал, и ада, который показал?
Показал прямо на себе.
* * *
Сразу после смерти выяснилось, что его любят — все. Ну, почти.
Этому не дали продлиться долго, но поначалу всё выглядело обескураживающе.
Огромное скорбящее большинство: почти вся читающая Страна Советов, почти вся мыслящая эмиграция — горевали.
Озлобившийся Бунин, несколько эмигрантских истериков, несколько пролетарских дураков не в счёт.
Казалось бы: вздорный, богохульный, скандальный Есенин — а стал, как никто иной, фигурой примирения.
Обещал же за несколько дней до смерти: «Обо мне на-пи-и-ишут!»
Вот, пожалуйста.
30 декабря 1925 года в главной советской газете «Правда» критик Лежнёв писал: «…Есенина знали и любили десятки тысяч читателей. Вряд ли кого-то из поэтов наших дней так читали и любили, как Есенина!»
В тот же день в ленинградской «Новой вечерней газете» своё слово сказал Алексей Николаевич Толстой: «Погиб величайший поэт… Он горел во время революции и задохнулся в будни.
В «Вечерней Москве» — поминальное слово Павла Когана: «…прибавилась новая жертва — одна из драгоценнейших жертв, которыми усеян наш трудный путь».
В «Бакинском рабочем» — кинорежиссёр Владимир Швейцер: «…умолк рязанский соловей — золотоволосый крестьянский Пушкин нашего века!»
В тот же день — в парижских «Последних новостях» — Михаил Осоргин: «…на простых и чутких струнах сердца умел играть только Сергей Есенин, и, после Блока, только его поэзия ощущалась как дар свыше, как то, за что можно простить не одно „хулиганство“».