Илья Эренбург той же зимой в Париже завершает статью в память о нём: «Одного у Есенина уже никто отнять не сможет — любви современников, любви, на которой сходились все: поэты и красноармейцы, профессора и рабфаковцы. Его любила революция, и его любила Россия».
О нём написали сразу в сотне-другой советских газет с запада до востока: тысячи и тысячи слов прощания и нежности.
Он был бы удивлён, озадачен и тронут.
В каждую газету шли мешками отклики, отзывы, сожаления.
О нём писали в Париже, в Белграде, в Берлине, в Будапеште, в Варшаве, в Лондоне, в Праге, в Риме, в Риге, в Токио, в десятках городов по всему миру — и вовсе не только разъехавшиеся по ним русские, но и представители многих и многих народов, успевшие прочесть и полюбить его стихи, переведённые к тому моменту уже на 17 языков.
Вдруг выяснилось, что любовь в России к нему — общенародная, а известность — уже мировая.
О нём писали люди всех вероисповеданий и всех социальных слоёв.
В нью-йоркской газете «Русский голос» было опубликовано письмо калифорнийских рабочих: «По Есенину скорбит не только рабочая Россия.
В газете «Davar», издающейся на иврите в Эрец-Исраэле, в Земле обетованной, Цви Плоткин сообщил: «Железное кольцо, которое по русской легенде передаётся из поколения в поколение, перешло из рук Блока к Сергею Есенину», — хотя никакой такой легенды у нас нет.
Что же это было? Что за «братство кольца» предвидел еврейский поэт и писатель?
В журнале «30 дней» Леонид Леонов признал:
«Крупнейший из поэтов современья…
Мужик, он был одарён природой так щедро, как она одаряет только мужика…
Грустно вспоминать теперь, что все его последние стихи стояли как бы траурными шеренгами, среди которых он неуклонно подвигался к трагической развязке.
Он предсказывал конец свой в каждой своей теме, кричал об этом в каждой строчке; нужно было иметь уши, чтобы слышать. — Мы их не имели».
Художница Валентина Ходасевич в письме Горькому констатировала: «Настроение у людей, с которыми встречаюсь, неважное.
Про то же отписал Горькому театральный критик Павел Марков: «Смерть Есенина была воспринята всеми как что-то личное».
Иннокентий Оксёнов: «Смерть Есенина — как чудовищный сон, кошмар, от которого нельзя проснуться.