На лице генерала отразилась целая гамма разнообразных чувств, преобладающим из которых было удовлетворение — Нарышкин явно остался доволен подобным «подарком»:
— Алексей Александрович, — широко улыбнулся он, — от своего лица и лица… — генерал многозначительно кашлянул, — благодарю за такую неоценимую и очень своевременную внебюджетную помощь! Обещаю, что каждая денежная единица из этих сумок будет потрачена на обеспечение… ну, вы поняли.
— Очень на это надеюсь, — кивнул я.
И прислушался к чуйке, которая только сейчас обратила мое внимание на напряженное внутреннее состояние профессионально умеющего скрывать свои эмоции генерала.
— Алексей Петрович, что случилось? — нейтральным тоном поинтересовался я.
— Вы о чем, Алексей Александрович? — изогнул бровь Нарышкин, а среди его чувств стала преобладать досада.
Мысленно признав, что генерал имеет полное право скрывать от меня очень многое, в том числе и личные проблемы, я улыбнулся:
— Прошу простить меня, Алексей Петрович, что лезу куда не следует, но если могу чем-то помочь?.
Нарышкин хмыкнул:
— От тебя вообще ничего скрыть невозможно, Алексей?
— Что вы! — отмахнулся я. — Окружающие постоянно от меня с успехом что-нибудь скрывают. А я не особо это что-нибудь хочу знать. Меньше знаешь — крепче спишь.
— Это только пока, тезка… — протянул генерал. — С возрастом точно пройдет, особенно если учесть, к какому именно роду ты имеешь счастье принадлежать. — И тяжело вздохнул. — А неприятности у меня… не здесь, в Монако, а на основной работе.
— Без проблем. Но сами понимаете, Алексей Петрович, тех двоих у дверей дать не могу — они на посту, сейчас Михееву позвоню, он кого-нибудь пришлет…
* * *У молодежи, отдыхавшей на пляже после бурной ночи, проведенной в клубе, было две основных темы обсуждения: долгожданная поездка в Париж и предстоящие гастроли в Ницце цирка братьев Запашных.
— Красавицы, — загудел он, — что бы вы там себе ни напланировали и насчет Парижа, и насчет сфоткаться с большими кисками — все будет зависеть только от братьев Романовых.