Не обошлось и без отдельных эксцессов, и речь шла не о долгих и продолжительных аплодисментах, переходящих в бурные овации после исполнения каждой арии, постоянных выкриках «Браво!» и «Бис!», а о том, что особенно восторженные почитатели классической оперы откровенно брезговали класть цветы на краешек сцены, выражая таким образом свои эмоции, а просто ломились на эту самую сцену с цветами и лезли обниматься и целоваться с солистами Большого театра! Что самое характерное, эти выходки воспринимались остальной высокородной публикой как нечто само собой разумеющееся! Короче, все превратилось в такое милое сердцу Кузьмина подобие обычной пьянки в рядовом московском кабаке, только без употребления крепких алкогольных напитков в немереных количествах, кровавых драк и поножовщины.
Этот немудренный вывод подтвердил и сидящий рядом с Ваней Прохор, далекий от мира классической музыки:
— Это несомненный успех, Олегыч! — заявил воспитатель великого князя, на лице которого по окончании концерта читался нескрываемый восторг. — Даже я под впечатлением!
— А я-то под каким… — хмыкнул Кузьмин.
— Да ну тебя! — отмахнулся Белобородов. — Ничего ты не понимаешь в высоком искусстве!
— Ага, ты у нас знаток… Именно поэтому ты в оперу с любимым тесаком пришел… Вон, из рукава торчит…
* * *
К концу выступления наших артистов я изрядно вымотался, и мне стоило немалого труда как можно нежнее вывести собравшихся из транса.
Радовало и другое — никто из нашей ложи не заметил моих упражнений, а остальные Романовы списали такой грандиозный успех солистов Большого театра на их собственный профессионализм.