А он строгий, никому не улыбался, авансов не делал, на гулянья сельские не ходил и все на Наденьку засматривался. Как-то они схлестнулись на полевом стане в уборочную страду – она свой агрономий интерес отстаивала, он свой, технический. Да так разошлись, что орать друг на дружку принялись так, что все работники полевые попрятались куда подальше от гнева начальников и вдруг слышат – замолчали! Колхознички-то и повылазили – глядь, а эта парочка целуется!
Ну деваться обоим после такого некуда было – женились!
А в пятьдесят третьем родила Наденька сыночка Костеньку.
– Я ведь только потом поняла, – завершила свой рассказ Надежда Ивановна, – как мне сказочно, невероятно повезло, что я тогда за этого Васю не вышла, что бросил он меня! Я своего Гришу-то и не встретила бы, а если б встретила, то мимо прошла! А вот Лиду не могла простить, никак в сердце и разум взять не могла, что она так предала меня, а мужу-то про наш с ней раздор и не рассказывала, стыдилась.
– Но она тоже была счастлива, – возразила я горячо. – Они с дедушкой очень хорошо жили, любили друг друга.
– А сколько она с этим Васькой намаялась!
– Ну и что, – пожала я плечами.
– Да уж, не было бы счастья, как говорится, – тихо рассмеялась Надежда Ивановна. – Устала я, пойду отдохну. Нелегко вспоминать да исповедоваться.
Она ушла в свою комнату, а мы с Битовым остались сидеть за остывшим самоваром, молча осмысливая рассказ.
– Пойдем по поселку прогуляемся, – предложила я, когда тишина начала давить на мои нежные нервы.
– Пойдем, – согласился он.
Но разговор не клеился: даже когда мы вышли за ворота и двинулись неспешным шагом по дороге – все еще находились под впечатлением от истории двух подруг.
– Знаешь, – нарушила я затянувшуюся паузу, – «покаяние» переводится с греческого как «изменение ума». По-моему, это очень точно.