Те и рады, то Иван с дедом плетень покосившийся подправляют, то крышу латают, то по дрова в лес поедут, то в бане печь перекладут. Бабке Иван огород вспахал, бочку под соленья наладил, в погребе крышку новую взамен старой гнилой сколотил. Старики на него не нарадуются, сынком называют.
– Ох, Софья, – завела раз разговор бабка, таская противни с ватрушками из печи, – Что ты нос воротишь от такого парня? Да лучше его и на деревне-то нет, чай! Рукастый, приветливый, а ласковый какой, нас бабусей да дедусей кличет, как родных.
– Бабушка, – покраснела Софья, что подрубала новое полотенчишко, сидя у окна, – Разве ж я ворочу? Я несчастным его не хочу делать.
– Дак ты уже его таким сделала! – воскликнула баба Стеша, – А что, нет? Погляди, какие глаза-то у него, тоска в них залегла, а парень какой хороший, разве ж он того заслужил? А глаза-то у него, как травушка зелёны-зелёны, и волосы пшеничны. Дура ты, девка! Ничо больше не скажу тебе.
Обиделась было Софья на бабу Стешу, весь вечер молчала, а ночь проплакав и поняла, что права она.
– И отчего меня Господь не приберёт? – воскликнула она в сердцах.
Тут же из темноты раздалось шлёпанье босых ног – баба Стеша, кряхтя, поднялась с постели и поплелась в закуток, где спала Софья.
– Ты чаво это болтаешь, девка? – прикрикнула она на неё, присаживаясь на кровать, – Я ведь давно не сплю, слушаю, как ты носом хлюпаешь, да причитаешь.
– Не могу я так больше, бабушка, – уткнувшись в подушку, рыдала навзрыд, уже не скрываясь Софья.
– Ну, ну, девка, да ты чего, на меня, небось, обиделась, за слова мои, что я тебе нынче сказала, – погладила её по волосам бабка, – А ты не злись, а прислушайся, да подумай над ними.