С молитвой о тебе

Молитесь за него, ставьте свечи за здравие, заказывайте службы о здравии, помните, любите и прощайте каждый день, но займитесь своей жизнью. Она также бесценна и важна Богу. Ты, Кира, не знаешь, что тебе уготовано и как сложится твоя судьба, зачем же ты так цепляешься за Москву, за консерваторию? А что будет, если ты не сможешь играть? Жизнь закончится? Нет. Она предложит тебе выбор из тысячи других возможностей. Встань выше, посмотри шире — есть другие города, другие возможности. Перережь эту пуповину, чтобы идти дальше, развиваться.

Я многого тебе не объясняю, ты не сможешь понять все сразу. Не все так однозначно в том, что случилось с вашей семьей, и имеются многие смыслы и составляющие причины. Но подумай, что, оставаясь рядом с Вадимом, вы провоцируете его на то, чтобы он брал все больший и больший грех на свою душу и испытывал все большую вину, толкающую его ниже и ниже. И еще: помни, что когда человеку дается Дар Божий, то вручается и обязанность оберегать этот Дар. У тебя такой Дар есть, и не один, береги их. Оберегай их от того, что пытаются навязать тебе другие люди, пусть даже из лучших, как им кажется, побуждений, от закостенелых людских законов и правил социума. Всегда прислушивайся, как к камертону в душе, к своему Дару, он подскажет, что для него развитие и верный путь, а что разрушение в угоду глупому людскому мнению.

— А какой второй? — тихо спросила потрясенная его речью Кира.

— Ишь какая любопытная! — усмехнулся Симеон. — Придет время, сама поймешь.

Иди, Кира, в другой раз поговорим еще. Деток привози, погляжу, — совсем обескуражил он ее загадками. — Иди.

И когда Кира встала со скамьи и собралась уходить, попрощавшись, добавил:

— Не оставляйте Вадиму концов, за которые он может дернуть. И не скорби по матери горестно, душа ее чиста.

Кира находилась в таком замешательстве, что отвечала на посыпавшиеся на нее со всех сторон вопросы ожидавшей ее возвращения группы невпопад, отмахиваясь, погрузившись в раздумья, и все прокручивала, прокручивала в голове состоявшийся разговор.

Но словно родниковой водой омыло душу негромким низким голосом Симеона, и стало легко на душе и светло.

Мама болела, не вылезала из клиник. Папа изменился, стал хмурым, задумчивым и замкнулся в себе. Владимира Андреевича медленно изводила, убивая, невозможность действовать и спасать своих женщин. Связанный по рукам запретом врачей перевозить жену, он практически сдался и не мог себе этого простить.