Потом какие-то люди вынесли на носилках с пепелища закопченный труп, положили на поляну. Проводить процедуру опознания было незачем. В головешки превратилась только нижняя часть туловища, а голова почти не пострадала. Сгорели волосы, обуглилась кожа на макушке. В глазах Навроцкого застыл кромешный ужас. На груди сохранились лоскутья майки. Милиционеры отвернулись, заткнули носы.
– Ножом зарезали, – сказал пожилой криминалист. – Злоумышленники проникли в пристройку, где он жил, напали на него. Возможно, он что-то услышал, успел подняться.
– Зачем тогда здание поджигать? – спросил Иван. – Какой в этом смысл? Зарезал – уходи.
– Думаю, они не поджигали, товарищ капитан. На полу в спальне лежала раздавленная керосиновая лампа. Пол частично сохранился, но там, где она валялась, он обуглился. Дело, видимо, было так. Убийцы проникли в дом. Навроцкий проснулся от шума, зажег лампу, после чего подвергся нападению. Лампа упала случайно. Ее убийцы задели, или он сам, когда отбивался.
Враг опять был впереди, успешно исправлял свои ошибки и устранял недоработки. Следствие шло у него на поводу.
Осокин курил одну папиросу за другой, метался по пепелищу, как волк по клетке. Навроцкий что-то знал и вчера это ясно дал понять. Признайся сразу, мог бы выжить.
Почему убийцы остались здесь после того, что сделали? Они на жалкие минуты опередили оперативников. Когда прибежали Одинцов с Иващенко, пламя только разгоралось.
"На сцене возникали новые люди. Прибыли две «эмки», стало больше вооруженной публики. Появились начальник милиции Окладников и второй секретарь райкома Грановский. Мрачные, одетые в длинные плащи, они взирали на пепелище. По правилам приличия Ивану следовало подойти к ним.
– Что здесь произошло, товарищ капитан? – хрипло спросил начальник милиции.