Вроде бы сижу я у нашего майора на дне рождения, стол, выпивка, веселье наиполнейшее, его жена тост произносит, а тут раскрывается дверь и входит в комнату еще один наш майор со своей женой. В смысле, тот же самый, наш! Двойники! Мы все за столом, естественно, ахнули… А они, спокойненько так, проходят за стол, садятся напротив, лицо в лицо, опрокидывают по рюмашке и вроде все путем… Все уже почему-то считают совершенно нормальным, что наш начальник с женой на пару раздвоился – придумали же! Все пьют-гуляют…
Из сновидения меня вывел ласковый, но неумолимый бас напарника:
– Не пущу! Не пущу я вас, бабуля, и не упрашивайте…
– Да я тебя, ирода долговязого, упрашивать-то не больно буду! Вот сей же час превращу в гуся красноносого да наутро подам Никите Ивановичу в печеном виде с яблоками.
– Все одно – не пущу! Пусть я за верность свою да преданность в печь на закуску засунут буду, зато никто не скажет, что Митька из Подберезовки свой боевой пост оставил, батюшку сыскного воеводу разбудить позволил и Отечество перед потомками осрамил!
– Пусти, болтун несносный… Неча ему спать-ночевать, когда Родина в опасности! А ну, не дури, Митяй, не дури – пусти меня пред очи его ясные участковые…
– Да какие ж они ясные, коль воевода вдвоем с самим царем полбочонка меда хмельного за беседой сердечной уговорили? Не могу я его будить! Это… как его бишь… человеколюбие не позволяет.
– Последний раз прошу по-хорошему…
– А мне теперь все одно пропадать, колдуй хоть в гуся, хоть в порося, тока Никите Ивановичу скажи, что стоял, мол, Митька на посту, аки скала незыблемая, аки… аф?! Тяф, тяф, тяф!
Тут уж я, естественно, вскочил на ноги.
– Случилось чего?
– Случилось, касатик, еще как случилось, – запричитала бабка, схватив меня за руку и волоча вниз.
– И в голову не пришло, а это важно?"
"– Еще как, голубь мой участковый! Ведь ежели знать, что за бог, чем кормят, как ухаживают, много ли жертв ему дают, так ить можно ему саму поднебесную пуповиночку и перерезать. Враз, как ты говоришь, самый глубокий корень навсегда выкопать.