Вроде банальное сравнение, но оно подходит как нельзя лучше. Кажется, с каждым вдохом втягиваешь в себя эти заряженные частицы, которые состоят из охрененного накала, страха Кати, моей потребности защитить их от всего, что может сказать Вадим, ну и из его ядовитого сарказма — в первую очередь.
— Это вообще что такое сейчас было? — уточняет он тихо, и в голосе Персидского слышу ощутимую угрозу.
— Ничего, — пожимаю плечами в попытке сделать вид, что всё случившееся не стоит ни капли нашего внимания. — Девчонки просто сдружились.
— Девчонки?
Мать твою… это я, пожалуй, зря.
— Вадим, давай реально не сейчас. Ты сказал, что ждёшь меня срочно, я здесь.
— Нет уж.
Он передёргивает плечами, засовывает руки в карманы брюк и прислоняется бедром к краю стола. Цепко смотрит на меня, и мне почему-то хочется слиться куда подальше. Дерьмово всё это… В прищуре светло-серых глаз то ли злость, то ли насмешка. А может, и того и другого с перебором, потому не пойму, что превалирует в тот или иной момент.
— И давно это у вас?
— Что — это?
— Давно твоя дочь мою жену матерью называет?
По взгляду Вадима, который меняется ежесекундно, понимаю, что парит его совсем не наличие Насти рядом Персидской.
— Когда документы ей завёз, так и называет. Увидела в ней Танюху.
— Ясно.
В этих четырёх буквах, которые Вадим цедит сквозь крепко стиснутые зубы, вся соль нашей беседы.
— Так что за дело?
— Забудь. Я поручу его кому-то другому. Теперь уж точно. Займись Самойловыми, мне эта старая сука уже все уши прожужжала.
Он уходит после моего короткого «окей». Просто скрывается в кабинете, и я чувствую желание материться вперемежку с облегчением. Раз так — значит так.
С Самойловой действительно удаётся отвлечься ото всего. «Старая сука», как её именовал Персидский, на деле оказывается вполне себе милой старушкой, которая усаживает меня пить чай на террасе древнего частного дома.