Он выглядит невыспавшимся, лицо его осунулось, а глаза безумно уставшие, но я не задаю вопросов – понимаю, что не стоит этого делать. По крайней мере сейчас.
У него разбиты костяшки на правой руке – я сразу замечаю это и спрашиваю осторожно:
– Что случилось?
Матвей отвечает, что ничего, но я понимаю, что это ложь.
– Ты бил по стене? – говорю я, беру его руку в свою и дую на раны.
Его руки слегка подрагивают. Меня это пугает.
– Даже если и так, то что? – недовольно спрашивает он.
– Не причиняй себе боль, – тихо прошу я.
Кажется, он видит в моих глазах что-то такое, отчего усмешка, появившаяся на его губах, исчезает. И Матвей медленно мне кивает: не будет.
– Это ведь как те шрамы, – замечаю я едва слышно. – Ты же сам нанес себе эти порезы?
Он потрясенно на меня смотрит. «Как?» – читается в его глазах.
– Я долго думала над этим, – признаюсь я. Никак не выходило из головы. Ты не их тех людей, которые подпустят врага так близко.
– Ты действительно права. Иногда ты все-таки умеешь читать людей, признаю. Это было после двойных похорон, и я надрался, как свинья, – признается Матвей. – Слетел с катушек.
Я обнимаю его – ну как я могу не сделать этого? Как? Почему-то он не сразу обнимает меня в ответ. Не знаю, что с ним сегодня. И почему он не говорит мне, что случилось. Если честно, я безумно рада, что Матвей рядом со мной.
Мы едем на Казанский вокзал, и я вся в предвкушении – так соскучилась по своей маме.
– Ты ни разу не назвал меня принцессой, – капризно говорю я, когда мы выходим на улицу.
Холодно, и дует ветер, несущий стужу.
– А нужно? Я ведь не принц, а злобный волк, откликается Матвей.
– Я люблю своего злобного волка, – смеюсь я и тянусь за поцелуем, но не получаю его.
Мы идем встречать маму. Ждем поезд, стоя на перроне. Он вот-вот прибудет, и я то и дело смотрю на часы и на рельсы, освещенные фонарями.