Ее руки, лежащие на коленях, задрожали; шейный платок стал вдруг слишком тесным.
Мужчина кивнул.
– Действительно, он не произнес этого слова. И тем не менее он утверждал, что она вступила с кем-то в определенные отношения, а мы считаем, что это неправда.
Карл с Ассадом переглянулись. Тело не подвергалось сексуальному насилию, это правда. Но была ли она девственницей? Мёрк вытащил блокнот из руки помощника и написал: «Девственница —?», а затем передал обратно.
Ассад покачал головой.
– Но ведь вполне можно предположить, что она вступала в сексуальные отношения, – сказал Карл.
– Для девятнадцатилетней девушки это вполне нормально, даже в то время. По крайней мере, установлено, что она с кем-то встречалась, так говорят; и вам, вероятно, это тоже известно.
– Естественно, у Альберты водились поклонники, она была очень красивой девушкой. Как будто я не знаю. – Здесь голос отца дрогнул.
– Мы – совершенно обычная еврейская семья, – перехватила эстафету его супруга, – и Альберта была замечательной дочерью, воспитанной в нашей вере, а потому мы не думаем о ней ничего дурного.
Мы не можем и не хотим думать о ней плохо. Но Хаберсот всегда шел напролом. Он утверждал, что Альберта не была девственницей, однако я рассказала ему о том, что это невозможно установить, потому что Альберта много занималась гимнастикой, и вполне могло так случиться, что… да, что…
Она никак не решалась произнести словосочетание «девственная плева»."
"– Именно поэтому мы и отказались разговаривать с Хаберсотом.
Мы считали, что он говорит много гадостей, – продолжила рассказ женщина. – Я прекрасно понимаю, что такова его работа как полицейского и он смотрит на все под определенным углом зрения; и все же это было чересчур вульгарно. Кроме того, он решил пойти в обход и принялся расспрашивать друзей и родственников о том, какой была Альберта, да только все равно ничего не добился.
– В тот период не происходило ничего, что могло бы дать вам повод для беспокойства, – поступки Альберты, ее пребывание в народной школе?
Супруги переглянулись.
Им было, вероятно, по шестьдесят с небольшим, но они производили впечатление глубоких стариков. Судя по всему, их привычки и представления законсервировались много лет назад; особенно это было заметно, когда они переглядывались. «Ход вещей никогда не поменяется», – казалось, говорили их глаза, и это не имело никакого отношения к ограничениям и запретам, наложенным взглядом на мир, характерным для ортодоксальных евреев.
