Да, совсем разучилась! В Мидлборо камушки у нее отскакивали от поверхности воды раз пять или шесть. У герцогини так не получилось ни разу.
Так ведь она же не герцогиня!
Шлеп, шлеп.
Даже если герцог увешал ее жемчугами и вывез на бал!
Шлеп, шлеп, шлеп.
Даже если герцог распивал с ней чай в темной кухне, а потом целовал!
Шлеп, шлеп, шлеп.
Даже если герцог смотрит на нее так, как будто хочет ее поцеловать всякий раз, когда называет по имени.
Бульк.
Ханна с досадой запустила в пруд пригоршню оставшихся камушков, потом упала навзничь в высокую траву.
"Допустим, ей уже трудно будет привыкнуть готовить и стирать самой. И после недель, проведенных в шелке и кружевах, суровые ткани покажутся унылыми и грубыми. Но она может взять шелка с собой и время от времени баловать себя, если появится такое желание.
Вздохнув, Ханна села, подтянула ноги и уткнулась в колени подбородком. Слепящий солнечный свет отражался от зеркальной глади пруда. Она закрыла глаза. Единственное, что остается, так это не обращать внимания на свои чувства. Она может целовать его сколько угодно, но от этого не станет его настоящей женой.
– Мама, подержи моих головастиков!
Перед лицом Ханны появилась мокрая бутылка с зеленоватой водой, в которой бултыхались несколько будущих лягушат. Она с гримасой отвращения взяла бутылку. Наверное, хорошо, что она не герцогиня, потому что воспитывает дочь явно не как леди.
– Мама, сплети мне веночек из ромашек! – Дочь бросила ей на колени охапку полураздавленных цветов.
Ханна грустно рассмеялась.
– Ладно, Молли, я попробую. Но ты помяла стебли.
Девочка выпятила нижнюю губу. Пора, однако, укладывать ее спать.
– Попробуй! – упрямо требовала Молли. – Ну мама, пожалуйста! – Малышка вдруг весело улыбнулась. – А я нарву цветов и вплету тебе в волосы.