От расстройства я взял в руки гитару и тоскливым голосом затянул: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» Но замёрзшие студенты встретили моё творчество недовольным шипением. От чего я усмехнулся и сжалился над своими закутанными в одеяла сокурсниками.
— Вот и лето прошло, словно и не бывало, — спел я. — На пригреве тепло. Только этого мало…
* * *Мы с Кириллом не бегали к деревне три утра подряд, потому что дорога к ней стала непроходимой. Продукты нам в эти дни привозили на тракторе — как и в моей прошлой жизни. На тракторе с прицепом увозили на железнодорожную станцию и собранный нами облепленный чернозёмом урожай: дождик лишь слегка моросил, поэтому черноволосый доцент (проводивший дни напролёт за написанием отчётов о наших трудовых буднях) всё же выпроваживал нас на превратившееся в грязевое болото поле.
На этот раз я дежурил вместе со своим младшим братом в воскресенье шестнадцатого сентября. Доцент ещё неделю назад сообщил нам, что выходных дней у нас в колхозе не будет (хотя ливень опроверг это его утверждение). Межуев проявил твёрдость: не поддался ни на мои уговоры, ни на увещевания Лены Котовой (пристальные взгляды которой я почти две недели вполне успешно игнорировал).
— Руки бы вам оторвать! — с порога заявила Наташа.
Она придерживала бледную Ингу за локоть.
Из «мужской» комнаты поспешно вышел черноволосый доцент.
Он поправил очки, посмотрел на посеревшее лицо Рауде и спросил:
— Что с ней случилось?
— Не знаю, чем эти гады её накормили… — сказала Торопова, указала на меня и на Кирилла. — Они отравили девчонку! У Инги рвота. И живот разболелся.
Я вытер о полотенце руки.