– Я устал так жить, у меня вся жизнь из-за них пошла под откос…
«Жизнь пошла под откос» – и где только я набрался таких выражений?
– Щас домой вернусь и скажу им все, что о них думаю.
А те двое покатывались со смеху и отвечали:
– Ну иди, иди.
– И пойду, – сказал им я.
И пошел. Голова немного кружилась, но пошел. Махнул рукой парням:
– Спасибо за приятный вечер.
Они еще сильнее заржали. Наверное, потому что был день.
А мне идти было час, не меньше. И только одно могло спасти: если бы за час голова проветрилась и я передумал бы.
Крепкий чай
Как я дошел до дома – не помню. Помню с того момента, как упал в подъезде, когда поднимался по лестнице. Еле-еле встал, поднялся на наш этаж и шумно врезался в дверь. Хотел просто облокотиться, но получилось так, что врезался. А когда дверь неожиданно открылась, я упал прямо в руки Льву.
На самом деле тогда я уже не был таким пьяным, чтоб вообще ничего не соображать. Но все равно хотел высказать ему все до конца и потому начал кричать то же самое, что говорил тем парням: и что они гомики, и что жизнь мне сломали, превратили меня в лгуна и притворщика.
– Меня в школе все голубым считают, потому что я за вас заступился! – орал я. – А вас кто-нибудь голубыми считает? На работе?! Считают? Нет! Я за вас отдуваюсь, всю жизнь!
Я, конечно, гипертрофировал всю ситуацию. В школе ходили лишь слабенькие слухи, что я гей, потому что избил Илью за его высказывания, но никто не верил в эти сплетни всерьез, потому что я встречался с Леной.
Но тогда я выкрикивал это совсем по-другому, на полном серьезе, с бешеным надрывом.
И еще я даже сказал, что лучше бы меня после смерти мамы сдали в детский дом, чем отдали им.
А Лев молча слушал. Не знаю, где был Слава, наверное, не дома, потому что он не вышел на мои крики. И мне сначала нравилось, что Лев молчит, я сразу подумал, что я прав. А потом резко разонравилось: почему молчит? Его что, не задевают мои слова?
А я хотел задеть. И начинал выкрикивать слова всё жестче и жестче.
И он ударил. Когда я назвал его членососом.
Даже в мою пьяную башку за секунду до этого пришла мысль, что не надо, что это – слишком. Но я все равно сказал, потому что было уже все равно, потому что больше всего на свете хотел извести его. Именно его. Если бы дверь открыл Слава, я бы не так орал, а может, вообще орать не стал бы и сразу бы успокоился.