Во-вторых, Гоша с Гришей постоянно пытались нарушить наши личные границы – приобнять, взять за руку, обхватить за талию, а потом говорили: «А че тако-о-ова?»
В кафе нам стало чуть проще: все сидели, и чересчур тактильным Грише и Гоше стало нелегко дотягиваться до совсем не тактильных нас. Особенно это желание всех потрогать выводило из себя Льва: он скидывал с себя их руки, будто что-то склизкое и неприятное. Я так летом скидывал с себя жуков, потому что очень их боялся, особенно летающих.
Когда эти двое пошли за меню, Лев сказал Славе, что он в шаге от тяжкого смертного греха и пожизненного срока за особо жестокое убийство.
– Я даже не думал, что такие на самом деле бывают…
– Все люди разные, – отвечал Слава. – Не похожие на нас, но это не значит, что плохие.
– Они называют меня котиком.
– Зато не медвежонком, – усмехнулся Слава.
Это потому что друг друга эти двое называли медвежатами. Каждый раз, когда один из них обращался к другому «медвежонок», Лев тяжело вздыхал и нарочито закатывал глаза.
У нас в семье такие слова были не приняты. Если родители не использовали имена, то называли друг друга «родной». Но они и меня так называли.
Когда Гриша и Гоша вернулись с меню, первое, что они решили спросить, было:
– Кстати, вы развлекаетесь только вдвоем?
Я подавился своим апельсиновым соком, который пил из трубочки.
– Развлекаемся? – переспросил Слава.
– Ты зачем переспрашиваешь? – возмутился Лев.
– Просто надеюсь, что я не так понял.
Они и правда начали уточнять что-то не слишком понятное для моего детского мозга, но определенно смущающее моих родителей.
Слава изобразил свою самую доброжелательную улыбку и сказал:
– Слушайте, вы классные ребята, но у нас семья, обычная, классическая, понимаете? Ничего не имеем против ваших привычек…
– Я имею, – перебил Лев.
– Ничего не имеем против ваших привычек, – вкрадчиво повторил Слава, покосившись на него, – но это не для нас, хорошо? А еще, может быть, вы не заметили, но тут наш сын, поэтому…
– А что сын? – хмыкнул Гриша.