Его сослуживцы повернули головы и уставились на лес, на опушке которого лежали разведчики. Они смотрели пристально, долго, казалось, прямо в глаза.
– На нас глядят, – сказал Никита.
– Да ну их в баню, пусть, – буркнул Ситников. – Не увидят они нас, если, конечно, шевелиться не будем. Но мы же не собираемся?
– Нам бы такое и в голову не пришло, – заявил Ленька Пастухов.
Вражеские солдаты снова пришли в движение, забросили автоматы за спины, достали сигареты. Пулеметчик вернулся в коляску, передернул затвор МГ-34 и наставил ствол на дорогу.
– Их не ждали, а они приперлись, – недовольно пробурчал Глинский.
– Ага, нарисовались, хрен сотрешь, – поддакнул Ситников. – И что, товарищ старший лейтенант, любоваться на них прикажете? Они же, как назло, напротив нас встали.
– Чего-то ждут, – сказал Шубин. – Давайте и мы погодим.
Оказалось, что мотоциклисты ждали колонну военнопленных, которую конвоировали эсэсовцы с овчарками. Оборванные люди в советских гимнастерках тянулись по дороге. Они выходили из восточного леса, волоклись через поле.
Пленных было много. Голова колонны уже добралась до мотоцикла, а люди все еще выходили из леса. Изможденные, небритые, многие были ранены, при этом бинты не меняли неделями. Они брели в никуда, безучастные, равнодушные, не обращали внимания на грозных овчарок, на окрики автоматчиков.
В большинстве это были простые красноармейцы и представители младшего командного состава.
Выход из строя карался расстрелом. Прогремела очередь, и хромающий красноармеец, вставший передохнуть, покатился в канаву водостока. На него оборачивались, но никто не возмущался, народ безмолвствовал.
В центре колонны шли представители комсостава. Они не срывали с себя петлицы, нарукавные знаки. По возрасту понятно, кто такие. Мужчины были в годах, один пронзительно кашлял, сплевывал, другой поддерживал здоровой рукой перевязанное предплечье, морщился после каждого шага.
Шубин напрягся.
Один человек из этой компании был выше остальных, носил короткую стрижку, очки.