Работать не мог в принципе, адекватно воспринимать действительность тоже.
Чувствовал себя так, будто у него почву из-под ног выбили и подвесили за большие пальцы ног.
Всё, на что был способен, — выплескивать злость на груше в спортзале, гонять телохранителей по рингу, а еще стрелять в тире. Приползал в кровать и отключался на несколько коротких часов, а потом снова в спортзал, и так по кругу.
От него ушла одна маленькая, скромная девчонка, а такое ощущение, будто потерял всё, что имел. Никаких больше радужных планов, надежд на новую семью, детей.
Будущее как никогда казалось серым и совершенно безрадостным.
Он встретил сына у подъезда его дома.
— Привет, Антош, прости, что вчера не приехал.
Сын глянул на него снисходительно:
— Да ладно, пап, бывает, но лучше бы ты позвонил. На гонки поедем? Ой, а чего ты серый какой-то?
Бесконечные силовые тренировки выжали Хватова, как лимон.
— Я… — начал он и запнулся. Зачем грузить сына своими проблемами? — Всё в порядке, Антош, поехали, конечно. Я же обещал тебя свозить.
— Если что, я не в претензии. Может, ну его? Давай к нам? Я тебя в приставку играть научу, знаешь, как мозги разгружает? Влёт! Ты обалдеешь, па!
— Но ведь дома твоя мама, а она меня, как ты знаешь, не особенно любит.
— Не переживай, маман в последнее время сплошной адекват. Ты вообще офигеешь с нее. Пойдем?
И Хватов кивнул.
— Пошли, раз приглашаешь.
Когда Ксенья открыла им дверь, Данил грешным делом подумал, что ошибся квартирой. Во-первых, волосы в порядке! Вместо разноцветных кудряшек, торчащих в разные стороны, теперь аккуратные каштановые. Во-вторых, одета по-человечески, то есть в нормальную, подходящую взрослой женщине одежду — черное платье с коротким рукавом.
Данил офигел, прямо как сын ему и обещал.
— Ты это чего? — нелепо запнулся он. — Имидж решила сменить?
Ксенья усмехнулась:
— Теперь ведь мне незачем тебя бесить. Помирились, всё выяснили, помнишь?
И только тут до Хватова окончательно дошло: это она раньше ради него наряжалась непонятно во что и строила из себя курицу без намека на вкус.
— М-да… — протянул он. — Тебе идет.