— Предупреждаю сразу: если освобождение окажется дорогим удовольствием, я их вам оставлю, — твердо произнес Бабарский. — Будете судить придурков за «диверсию в пьяном виде».
— Ты кого придурком назвал, гангрена?
— Мне тоже э-э… не понравилось, — пропищал Мерса, но его никто не услышал.
Так же, как и Бедокура.
— У нас суровые законы, — предупредил Болгер.
— А у меня бюджет, нерезиновая судовая касса и бывший пират в капитанах. И фонды на юридическую помощь практически исчерпаны, — развел руками суперкарго.
— Возьмите кредит, — предложил капитан.
— Мне проще внести за них залог и посадить на ближайший цеппель куда подальше.
— Это незаконно.
— Ничего, они потерпят.
На несколько секунд помещением завладела техническая пауза: высокие стороны обдумывали происходящее и приводили в порядок аргументы. Позиции полиции казались незыблемыми, но нахохлившийся суперкарго ясно давал понять, что не оценит головы друзей дороже, чем решил.
— Но они на самом деле повредили маяк, — вздохнул Болгер.
— Они подарили городу праздник, — в тон полицейскому ответил ИХ. — Почитайте газеты, капитан, и увидите, в каких восторженных выражениях отзываются о моих друзьях простые унигартцы.
— Журналисты.
— Совесть нации.
— Они не знают, что восхищаются правонарушителями.
— Когда синьор Хан и синьор Мерса поняли, что заряды их великолепного фейерверка взрываются не так, как запланировано, они бросились к людям.
— Их задержали в трех переулках от маяка, — кисло напомнил полицейский.
— А что, там не было людей?
— Хватит паясничать.
— Если скажете, сколько в деньгах? — уперто повторил ИХ.
— Я должен быть уверен, что вы восстановите маяк, — сдался Болгер. — Иначе мэр с меня шкуру спустит.
— Работы уже начались.
— Я ведь говорил: ночь в тюрьме — и свобода! — Бедокур глубоко вздохнул, с наслаждением втягивая ноздрями свежий утренний воздух.
— Проклятье! — просипел Мерса, взбираясь в пролетку.
Алхимик посерел, побледнел и даже слегка похудел. Волосы растрепаны, руки дрожат, а под красными глазами — синие круги.
— Ты выглядишь так, как я себя чувствую, — заметил Бабарский. — Меня вчера продуло на этой крыше, чтоб ее.
— Никогда раньше… Никогда еще я не был так унижен.
Энди едва не плакал. То ли от злости, то ли от обиды, то ли в целом от переполняющих чувств.
— Никогда не сидел? — изумился ИХ.