— К бою, синьоры! — распорядился Накордо. — Возможно, придется прорываться.
— Уйдем! — проворчал Чебер. — У нас фора!
— Ипатый пень…
У них действительно была фора: пока поднятые по тревоге летчики добегут до машин, пока взлетят, пока наберут скорость — все это давало паровингу время убраться из опасной зоны. Но…
Но набитая войсками база охранялась гораздо лучше опустевших объектов правого берега. Или же звено истребителей совершало учебный вылет — какая теперь разница? Четыре аэроплана выскочили из-за облаков, и правый борт «бродяги» принял четыре пулеметные очереди.
— Жиберу проверить состояние кузеля!"
"— Надо прибавить! — заметил Чебер, вытирая о штаны вспотевшие ладони.
— Я знаю, — цедит Драмар.
Надо бы и ответить, не подбить, так хотя бы отогнать врага подальше, но «бродяга» бегун, а не боксер, два пулемета: курсовой и задний — это все, чем он может похвастаться.
А потому Накордо орет:
— Рама! Хоть что-нибудь!
— Я стараюсь!
Радисты перетасовались по боевому расписанию: Усицкий теперь у станции, а лейтенант стал пулеметчиком, «держит» заднюю полусферу. Его башня вращается, склонение ствола — десять градусов, и Рама способен кое-как защищать паровинг.
— Есть!
Шестиствольный «Гаттас» заходится в истерическом визге, создав раскаленную завесу, через которую не смог прорваться один из аэропланов.
— Еще одно схождение, — рычит Накордо, бросив взгляд на медленно ползущую вправо стрелку спидометра. — Больше не будет — оторвемся!
— Они бьют по двигателям! — подал голос Чебер.
— Я знаю!
Двигатели огромны, но попасть в них нелегко. Восемьдесят лиг в час у аэропланов, сто пятьдесят у паровинга — огневой бой длится несколько секунд, точный прицел — мечта, остается полагаться на удачу и… скорострельность.
— Есть!
Второй аэроплан идет на жесткую посадку, оставляя за собой траурно-черный шлейф дыма.
— Раму к ордену!
— Если прорвемся — обязательно!
— А куда мы денемся?
«Гаттас» снова визжит, но резкий, рвущий уши звук кажется разведчикам лучшей на свете музыкой.