— Добро, — пообещал я, пожимая ему руку.
Во дворе уже ждал мой денщик, с ним рядом топтались десяток хлопцев из простых казаков и приказных. Все при оружии, глаза горят, папахи сбиты на затылок, хоть сейчас на коней да в бой!
— Там, в лагере, весь полк баламутится, — шёпотом доложил мне Прохор. — Говорят, ежели и их не возьмём, старики бунт поднимут! У нас ведь первое дело за товарища голову положить, а ты сказал — только десяток добровольцев…
— Эй, станичники, слушай мою команду! — громко проорал я, привлекая всеобщее внимание.
— Он не твой, твоё благородие.
— Мой.
— Ни фига, он его превосходительства.
— Сиятельства.
— Да мне без разницы, — взорвался старый казак. — Тока энтот жеребец Василия Дмитревича, ясно тебе?
— Ясно, — не стал спорить я. — Оседлаешь?
— Легко!
— А я как же? — обиженно кинулся ко мне рыжий ординарец. — Ты это, хорунжий, ежели что не так было, прости да забудь.
— Ты дядюшку охраняй, — помрачнев, попросил я, чувствуя, как странная печаль ядовитой змеёй обвивается вкруг сердца. — Сбереги его, а? У меня дороже Василия Дмитревича никого нет. Он мне отца заменил, ему маменька мою жизнь доверила…
— Езжай, характерник, — серьёзно кивнул рыжий. — Пригляжу, чего уж там…
Меньше чем через полчаса я мчался вперёд на белом жеребце, и вслед за мной, со свистом и гиканьем, неслись молодые казаки.
— Спешиться, братцы! — приказал я, как только мы влетели на старое кладбище. — Коней привязать, а самим нас здесь ждать во всеоружии! Чуете?
— Чуем, хорунжий!
— И не спать никому! А случись, подойдёт какой чужой человек, так гнать вежливо.
— А не поймёт? — уточнил кто-то.
— Да пристрели к ёлкиной матери, — охотно разрешил Прохор, спрыгивая с седла. — Ну что ж, мы идём, хлопчик?
Я кивнул, проверяя пистолеты, шашку и засапожный нож. Мало ли когда что пригодится, но всё должно быть в справе. Я потрепал по холке верного араба. Не привязывая его, а, как всегда, разрешив остаться вольным.