— Но попробовать-то не грех, а?
— Хлопцы, а ничего, что нас стопудово в Польшу отправят? Я вас к полку не приписывал, а если дядя узнает, что упыри в похоронную команду набиваются, так такое начнётся…
— Мы представляем.
— Лучше уж не представляйте, — вообразив себе дядюшкину реакцию, вздохнул я. — Фантазия у него богатая, настропалился на моих шутках нервы взвинчивать и за нагайку хватается, как за господи благослови! А с вашим братом вообще разговаривать будет только с пальцем на курке, а палец у него нервный.
— Вот тока на жалость нам коленом не дави. — Шлёма вытер скупую слезу драным рукавом Мони. — Чую я, ты опять на нашем горбу в рай проехался?
Я открыл было рот для гневной отповеди и… подумав, захлопнул пасть. В смысле рот. Самому себе, естественно. Чего ж дожидаться, пока мои лысые собеседники мне его вежливо прикроют, и справедливо, раз уж я, как тут ни выёживайся, а и впрямь собрался их кинуть.
— Иловайский, — Моня осторожно отодвинул дуло моего пистолета в сторону, — тебе ведь по-любому мёртвое тело из Оборотного города не вывезти, так смысл за него держаться?
— Надо мне…
— Чё пристал, Монька, — неожиданно вступился за меня второй упырь.
Я с надеждой закивал.
— А идея моя вот в чём будет. Монька, скидавай портки да рубаху! Так, а мы покуда трупяка разденем.
— Убью, — не своим голосом прохрипел я, вновь вскидывая ствол турецкого пистолета на уровень Шлёминого лба.
— Ну да, да, с мужиками я чёй-то погорячился, ась?
— Не только. За саму идею с раздеванием покойника убью!
Пока мы грозно сопели друг на друга, Моня, не чинясь, без стыда и совести разнагишался целиком и, прикинув на глазок тело несчастного курьера, подтвердил:
— Затея, конечно, рискованная.
До меня начало доходить… Я опустил пистолет, поднялся по шатким ступенькам к дверям и через щёлочку выглянул наружу. Так и есть, на улице, вытянув шеи, принюхиваясь и поскуливая, собралась уже целая толпа нечисти, жаждущей «справедливого дележа».
По совести говоря, свои на своих здесь нападают редко.