Однако лекарь-то ваш, энтот… Наумыч, баял, што по-учёному водка прям всех микробиев на корню травит! Так, может, ужо и из горла?
— Вампиры завсегда из горла пьют, и ничё, — подмигнул мне старый казак и напомнил: — Ты лыжи-то шибко не востри, али забыл, что генерал приказывал?
— «Прохора с собой возьмёшь», — уныло процитировал я. — Прохор, ну ты ж не маленький, сам понимаешь, что ты мне нужен там, как в гробу гармошка, а в бане — дрессированный ёжик на поводке?!
— Да, понимаю, как не понять, сам молодой был, ничего не забыл.
И красней не красней, а урезонить этого станичного виршеплёта не было никакой возможности. В полку даже ходили слухи, что будто бы в своё время мой денщик самого Наполеона в стихах обсобачил! Вроде как во время знатной войны тысяча восемьсот двенадцатого года французы на берегу батарею поставили да по нашим солдатикам на переправе палили. Так взвод казаков под это дело, разоблачившись до нагиша и на конях, вплавь, с одними саблями в зубах, реку форсировали да на батарею и навалились.
А догадливый Наполеон, говорят, всё-всё-всё понял и впоследствии, уже в плену, с острова Святой Елены писал царю Александру жалобное письмо, требуя за неприличные стишки розгами драть нахального казака. Да вот только где ж его средь Всевеликого войска донского сыщешь? Государь наш усмехнулся эдак в кулачок и дипломатично решил этим делом не заморачиваться.
Но… вернёмся на завалинку.
— Дык у обчества, мил-человек, при всём том просьбишка ничтожноя будет до твого-то характерника, — важно, словно некую новость, прогудел калачинский староста. — У Фёклы-то, солдатки, муж почитай уж осьмой годок службу тянет, дак мы о ей и заботу, и уважение проявлям. Нам чужого не нать! Нам свого добра-то хватат! И чего ж?
— И чего ж? — явно подустав от долгих речей с одновременным удерживанием меня, сорвался Прохор.