Ему явно не по себе было одному.
— Чисто, идем дальше.
И мы пошли. Коридор с металлическим полом еле слышно гудел. Откуда-то из глубины доносился этот слабый гул — то ли воздух ходил по водоводам, то ли гремели отголосок чьих-то далеких шагов.
Я крепче сжал рукоять пистолета. Орлов — тоже.
— Там кто-то есть… — пробормотал шепотом майор. — Готов?
— Всегда, — ответил я.
Впереди сгущался полумрак. Лампы аварийного освещения здесь были разбиты — точно не случайно, словно кто-то заранее готовился к нашему приходу.
На стенах возле дверей виднелись пыльные таблички с обозначениями секторов — «С-2», «Технический», «Насосная», некоторые — перекошены, одна сорвана. Мы шли всё глубже, под неясный гул и отзвуки собственных шагов. Каждое движение — ближе к тем, кто прятался здесь. К тем, кто поверил, что этот брошенный бункер — их крепость. Их убежище. Их дом. Но я знал: сегодня мы этот «дом» вскроем. До последней гермодвери.
Пришлось включить фонарики. Лучик выхватил из темноты серые стены и облупленные указатели с надписями: «СЕКЦИЯ Х-3», «ТЕХНИЧЕСКИЙ МОДУЛЬ Б/6».
Коридор вдруг начал петлять — странные зигзаги, как будто бункер прокладывали не по чертежу, а в обход уже существующих вентшахт, блоков. Мы спустились на уровень ниже и шли уже вдоль остекленных перегородок. За грязными стеклами — брошенные лаборатории. На внутренней стороне стекла кое-где — пятна от испарений или брызг реактивов. Внутри помещений виден типовой советский лабинвентарь: столы со вздувшимся покрытием, какие-то пробирки, мензурки, стеклянные воронки, фарфоровые ступки, флаконы с выцветшими этикетками.
На стенах — плакаты-инструкции: «ОСТОРОЖНО: КИСЛОТА», «ПЕРЕД СМЕНОЙ ПРОВЕРЬ ГЕРМЕТИЧНОСТЬ СИСТЕМЫ», «РАБОТА С РЕАКТИВАМИ — ТОЛЬКО В ПЕРЧАТКАХ».
Освещения здесь тоже не хватало. Когда-то его было в достатке, но теперь большинство плафонов разбито. Осколки — вот они, свежей россыпью лежат на бетонном полу.
Еще не запылились. Ну точно кто-то специально их разбил и причем — совсем недавно.
— Смотри, — вдруг тихо проговорил Орлов. — Видишь?
Я проследил за лучом его фонарика. На бетонном полу — цепочка следов подошв обуви. Крупных, мужских. Я присел, коснулся одного из них. След был тёмно-красным и влажным. Я провёл пальцем по пятну, поднёс его к глазам, на свет фонарика, растирая подушечками.
— Твою мать, — прошептал я.