«А если в Москве к моей шифровке отнеслись как к провокации? Вдруг руководство хоть на миг усомнилось в том, что я все еще предан своему делу и способен честно выполнять задания? Не исключено, что в центральном аппарате НКВД нашлись такие личности, которые вспомнят и поставят мне в вину то самое обстоятельство, которое раньше считалось преимуществом, то есть мое украинское происхождение?
Даже здесь, в Кракове, всем известно о тех жутких репрессиях, которым подвергались люди, занимавшие высшие должности в РККА и НКВД.
Не проще ли было бы не отсылать той шифровки, в которой я указывал, что вся обстановка в краковском центре предвещает близкую войну Германии и СССР? Не зря ли я доложил о моей вербовке полковником абвера Риделем?
Нет, я, конечно, не мог умолчать о таком факте.
А если в Москве не поверят? Можно ли надеяться, что Судоплатов отстоит своего сотрудника? Я ведь знаю, что не так давно Павел Анатольевич и сам попал под удар. Мне тогда не верилось, что он вообще вернется в органы или останется на свободе».
Ответ на шифровку не содержал каких-то заданий и постановки задач.
«Ближайший вторник, с 14 до 15 часов, Костел на Скалке, 2 ряд с краю под хорами», – говорилось в нем.
Пароль в ответе указывался такой: «И спросил апостол Петр Христа: “Куда идешь, Господи?”»
Отзыв должен был звучать следующим образом: «И Христос ответил: «Раз ты оставляешь народ мой, я иду в Рим на новое распятие».
«Ваши наручные часы и часы вашего контакта должны отставать ровно на 15 минут», – говорилось в конце сообщения.
«”Куда идешь?” – мысленно повторял Борович. – Откуда это? Что-то знакомое. Это же “Quo vadis”, самый известный роман Генрика Сенкевича. Где-то я читал, что Сенкевич взял названием своего романа слова как раз из этой старой притчи о встрече Иисуса и апостола Петра.
Для того чтобы встретиться со связным в костеле, Боровичу пришлось выдумывать недомогание. Поэтому вечером предыдущего дня он был, что называется, совсем плох. Руководство центра скрепя сердце разрешило ему отлежаться пару дней на квартире.
Однако не исключено было, что в болезнь Боровича наверху могли и не поверить.