Покумекав, братья сообразили, что куда безопаснее просить подаяние у соборов и на кладбищах – уж на винцо-то всегда набрать можно.
Не скупясь, Аркаша отсыпал монет и им.
Телохранители, преодолевая скуку, наблюдали за чудачествами патрона. По их единодушному мнению, Аркаша был мужиком достойным, платил щедро, держался просто и не строил из себя крутого. Однако его стремление приблизиться к Господу Богу выглядело забавно. Возможно, что-то в его башке замкнуло после покушения, если он стал снабжать деньгами разных уродов.
Следующим в ряду был мужик с очень благообразным лицом. Сменив лохмотья на сносный костюмчик, он вполне мог сойти за школьного учителя. Глаза у него были серьезные, взгляд внимательный. Казалось, стоит ему раскрыть уста, и из них плавно польется мудрая проповедь. Но мужчина дрогнувшим голосом попросил:
– Подайте, Христа ради, на хлебушек.
Рядом с ним, словно гимназистка со строгим наставником, стояла девчушка лет пятнадцати. Она выставила вперед тощую ладошку и жалобно пропищала:
– Дяденька, подайте, Христа ради!
Благообразный мужчина выдавал девчушку за свою дочку, однако каждому нищему было известно, что их связывали далеко не платонические отношения и в старом сарае за городом, где они коротали долгие ночи, девчушка согревала мосластое стареющее тело своего «папеньки».
Не поскупился Аркаша и в этот раз, – сыпанул так, что ладошки девушки до краев наполнились рублями. Дядьке он бросил сотенную.
Штырь постепенно приближался к дверям собора.
"– Батюшка, про меня забыл! – раздался голос со двора. Там, прислонившись спиной к ограде, стоял сгорбленный нищий. Одежда на нем была настолько драная, что создавалось впечатление, будто он полз в ней по железной дороге от самой Москвы.
– Всех одарил, а про меня запамятовал.
Штырь вытащил из кармана толстенный бумажник, раскрыл его и достал стодолларовую купюру. Постукивая тростью по ступеням, Аркаша опустился с крыльца и подошел к нищему.
– Возьми, отец, – вложил он сложенную вдвое купюру в протянутую руку.
– Благодарствую, – низко поклонился нищий.
Поклон получился глубокий. Правая рука бродяги, словно в знак наивысшей признательности, поползла к груди.