Не ты

Первый раз для нее был довольно болезненным, как, наверное, и для любой другой девушки, однако ее мужчина сделал все, чтобы компенсировать дискомфорт, и в итоге… она кончила. Вымученно и болезненно, что несколько смазало возможный кайф. А теперь ей хотелось повторить, но уже нормально, выжимая друг друга по максимуму.

— Пойдем в кровать…

Самохин растерянно хлопнул глазами, решительно кивнув, устраивая Машу поудобнее на себе и еще более плотно прижимаясь пахом к развилке ее ног. Так и пошли — совершенно бесстыдно потираясь друг о друга.

Упали на кровать. Иногда Маше казалось, что она непременно будет стесняться, но Дима смог сделать так, что этого не произошло. Под его восхищенным взглядом ей хотелось только еще больше открыться. Максимально, демонстрируя всю себя, чтобы огонь в его глазах разгорался с каждым разом все сильнее. Чтобы он отчетливо понимал, что она даст ему все! Абсолютно все, что он только захочет. На секунду их сумасшедшие взгляды сплелись. А после Самохин медленно прошелся глазами по всему ее телу. Маша сглотнула, но взгляда не отвела. На ее маленький напряженный клитор легли его твердые пальцы, погладили осторожно и углубились дальше, размазывая влагу, открывая дорогу его обжигающей плоти.

— Хочу тебя, солнышко… Красавица моя… — бессвязно шептал, медленно-медленно продвигаясь внутрь.

Это было невозможно остро. Где-то на грани боли. Маша выгнулась на подушке, поставляя беззащитную шею под его голодные поцелуи, и отчаянно толкнулась навстречу.

С любимых губ сорвались совершенно не романтические ругательства, которые лично её ужасно заводили.

— Скажи еще…

— Что сказать?

— Что… ты… будешь… делать… со мной?

— Любить тебя, солнышко…

— Нет… То есть да, но не то…

Самохин терял нить разговора, он вообще искренне не понимал, почему Маша решила поболтать именно сейчас. Когда контроль на нуле, когда только и хочется, что втр*хивать ее в эту кровать и…

— Я буду тебя трах*ть, — вбиваясь еще глубже, шепнул он, — до звезд перед глазами…

— Да…

Когда это сумасшествие закончилось, утомленная и действительно затрах*нная до одурения Маша уснула.

А он… Он наоборот пребывал в какой-то эйфории. Гладил ее влажные рыжие волосы, то улыбаясь, как последний придурок, то озабоченно хмурясь. Не сможет ее отпустить от себя сегодня. Да и как завтра это сделать — не знает. Не мог уже без нее, не хотел! Не видел ни единой причины, по которой бы должен был с ней расставаться.