На голове черная эсэсовская фуражка с изображением черепа, на шее цепь с железным крестом, в руках тросточка с острым наконечником. Вместо мундира на ней был кожаный корсет, к поясу которого на подвязках крепились чулки в форме офицерских галифе. Я же висел на дыбе, а она тыкала мне под ребро острием своей тросточки.
– Вставай! Да вставай же ты наконец! – требовала она.
В конце концов боль стала такой невыносимой, что я открыл глаза и… проснулся.
Я лежал на охапке сена, а Лидочка трясла меня за плечо. И не было на ней никакой фуражки.
– Что случилось? – вскочил я, озираясь.
Трофейный «Бизон» лежал под рукой, и ничто не мешало мне взять его в руки, передернуть затвор.
– Инна! Инна повесилась! – с ужасом в глазах возвестила Лидочка.
Девушка висела на суку большой лиственницы, раскинувшей свои лапы над крышей домика. Судя по всему, Инна забралась на крышу зимовья, привязала к ветке брезентовый солдатский ремешок, снятый с моих брюк, и прыгнула вниз.
– Твою Матильду! – в привычном своем стиле выругался я.
И осмотревшись, полез на крышу домика."
"– Ты куда? – спросила Лидочка.
– А что?
– Идти надо.
Утро уже давно вступило в силу. Светлое безоблачное небо на штыках высоких деревьев, воздух бодрящий, но уже прогретый солнцем, оголтелый птичий перезвон и тревожный шелест листвы и хвои.
Труп был еще свежий, кровь не успела остыть в жилах. В какой-то момент мне даже показалось, что прощупывается пульс. Увы, только показалось.
– А как я без ремня пойду?
Я хоть и не старый, но уже опытный опер, и такие ситуации, в которой мне сейчас привелось оказаться, порой провоцировали меня на циничный юмор.
– Ремень сниму, – мрачно пошутил я. – А ее оставлю. Пусть дальше висит.
– А как она без ремня висеть будет?
– А это что, обязательно?
– Нет, – как будто спохватившись, мотнула головой Лидочка.
– Или могилу рыть не хочешь?
– А это нужно?
– Да, но усердствовать не будем…
Я выташил труп из петли, насколько можно аккуратно уложил его на землю. На всякий случай расстегнул плащ покойницы, осмотрел ее полуголое тело.