Мы отъехали на приличное расстояние, когда прямо на ходу внутрь заскочил взъерошенный, запыхавшийся юноша в поношенной одежде.
— Вашмлость, — буркнул тот и утер со лба пот ладонью. — Сделал, как вы велели.
— И? — поторопил я его.
— Бродют возле ихнего дома охальники. Морды — во! — он поднес к лицу раскрытые ладони, изобразив широкий круг. — Четверых, значица, я срисовал. Эт те, что с утра были!
— Понятно, — я подавил вздох и протянул ему десять шиллингов. — Спасибо, Сэм, и ступай.
— Ой, благодарствую, вашмлость, — мальчишка радостно схватил монетку, неуклюже поклонился и выпрыгнул из экипажа вновь на ходу.
Я откинулась спиной на сиденье. За домом деда и внучки следили. Если Сэм не ошибся, то начали уже с утра.
Кто? На ум шел один ответ: люди Эзры.
Я нахмурился и с досадой провел ладонью по лицу. Завтра же непременно растолкую леди Эвелин, чем чревато ее поведение и что отныне она должна вести себя тихо, как мышка.
Но я опоздал.
Завтра не случилось.
Когда девица не явилась на следующий день к назначенному времени, я разозлился.
Чтобы подготовиться ко встрече с ней, я отменил всё, что было запланировано на вечер, и в результате получил три записки от Вивьен, в которых она выражала крайнюю степень своего недовольства."
"А леди Эвелин изволила не явиться! Словно не она умоляла меня двумя днями ранее взяться за это дело.
— Мистер Картрайт! — я распахнул дверь в приемную и позвал своего помощника. — Будьте добры, отправьте записку сэру Эдмунду...
Я резко оборвал сам себя, когда увидел его взволнованное лицо.
— Милорд, — произнес он поспешно, — только что ваши мальчики (так он называл уличных попрошаек, которые приносили мне ценнейшие сведения) передали, что как раз на том конце города пожар. Люди шепчутся, что горит дом дочери опального герцога...
— Дьявол! — выругался я. — Срочно подать экипаж! И отменяй все встречи на сегодня, я не вернусь!
Я схватил пальто и широким шагом покинул кабинет, пока в спину мне летел растерянный голос мистера Картрайта.
— Но, милорд, ваш отец отправил записку, что прибудет с визитом после обеда.
Я лишь махнул рукой.
Этого старого дьявола я был готов отправить к истинному дьяволу, и рука бы не дрогнула.
Я считал себя прожжённым циником и практиком. И с удивлением поймал себя на мысли, больше подходящей какой-нибудь изнеженной барышне: я надеялся, что слухи, как часто случалось, были преувеличены.
И горел вовсе не дом старика и его внучки.
Или вообще ничего не горело, а зеваки что-то напутали.