— Тебе уже двадцать один есть, правильно? Пора бы перестать сидеть на чужой шее.
Меня словно окатили ледяной водой. Хочется сгинуть, раствориться. Будь на моём месте Луиза, она бы не задержалась с ответом и наверняка выплюнула бы какую-нибудь колкость. Но я не Луиза, фамилия у меня не Аверина, и грубая правда звучит именно так: я сижу на шее чужого мне человека. Максимум, на что я имею право, — это вскочить из-за стола и, ткнув в лицо Арсения пальцем, завопить: «За что ты так меня ненавидишь?! Что я тебе вообще сделала?»
— Я о твоих предпочтениях не спрашивал, — холодно парирует отчим.
— Доро́гой Аина говорила, что собирается искать работу и снимать квартиру, — звучит голос Дани. — Не похоже, что она собиралась сидеть на чьей-то шее.
— Я сижу на папиной шее уже двадцать пять лет, — вскипает Луиза, начиная крутить головой по сторонам. — Мне тоже нужно начать стыдиться?
— Ты фамильное наказание, и с этим все смирились. Но я понятия не имею, почему, приезжая в свой дом на выходные, должен терпеть присутствие чужого человека.
— Она не чужая, Арсений! — рявкает Пётр, игнорируя надрывающийся телефон. — Она дочь моей второй жены.
Хватит. Это просто невозможно.
Отодвинув стул, я встаю. Губы дрожат, двигать ими чудовищно сложно.
— Извините, я отойду в туалет.
Я успеваю поймать встревоженный взгляд Данила, перед тем как выскочить из-за стола. Меня раздирает от унижения, потерянности и чувства вины. Если бы было можно, я бы выбежала на улицу босиком и на этот кошмарный ужин, организованный в честь моего возвращения, точно бы не вернулась.
Что может быть хуже, чем стать причиной чужой перепалки и не иметь возможности вставить хоть слово? Мозг лихорадочно мечется. У меня есть деньги — те, которые присылал мне Пётр на карманные расходы. Их хватит на оплату услуг риэлтора и аренду квартиры, но дальше нужно будет справляться самой. На поиски работы тоже потребуется время, как и на то, чтобы получить первую зарплату.
Я кусаю губу, чтобы не расплакаться. Даже в день приезда он не мог вести себя нормально. Да, Арсений не обязан меня любить, но неужели по-человечески сложно хотя бы попытаться понять? Я совсем одна. У меня нет вообще никого: ни отца, ни мамы, ни дедушек с бабушками. Даже сейчас, когда так отчаянно хочется реветь, рядом нет никого, кто мог бы меня утешить.