Это деревня, довольно большая, мы ее прошли дважды. Там же непонятно было, где немцы, где русская армия, и мы петляли как зайцы. А Сапеговичи… Когда мы первый раз через них проходили, то немцы шли прямо за нами, с разницей в день, а может, и меньше. И одна женщина в Сапеговичах – я у нее попросила воды – спросила меня, не еврейка ли я. Она, конечно, сказала не еврейка, а жидовка, там все так говорят. Я ответила, что нет, а она сказала: «Немцы всех жидов поубивают, так им и надо».
Все время, пока Таня говорила, Дима держал ее за руку. Теперь он сильнее сжал ее пальцы.
– А через два дня, – сказала она, – нам пришлось возвращаться, потому что, оказывается, мы не разобрались, куда идти, и направлялись прямо в немецкое окружение.
Она почувствовала, что говорить больше не может – тяжелая пелена встает у нее перед глазами, перекрывает горло.
И в ту же минуту, когда она это поняла, Дима сказал:
– Не надо больше, Таня. Ты мне рассказала. И все. Больше про это не говори и не думай.
Странно, но ей стало как-то легче от того, что он это сказал. Пелена перед глазами развеялась, горло перестало сжиматься.
– Не буду. – Она снова попыталась улыбнуться.
И как только Таня сказала это, сразу же все воспоминания о той новогодней ночи хлынули как лавина, и она, эта мощная лавина счастья, выбила, вынесла из души все, что накопилось в ней страшного, чуждого, чужого.