Пламя Этерны

Еще одно разочарование! Стражник не стал греметь ключами, отпирая замки и отодвигая засовы, а забарабанил в окованную бронзой тяжеленную дверь, которая тотчас распахнулась, и на пороге вырос хмурый высоколобый монах, больше похожий на ученого, чем на палача.

– Вот, – заявил стражник, – художник… Прислали… Демона рисовать.

– Приветствие мастеру, – высоколобый был учтив и равнодушен, – надеюсь, света тебе хватит.

Эта башня была мечтой любого художника. Восьмигранная комната с восемью окнами, сквозь которые лился яркий летний свет.

Ни сырости, ни решеток, ни жалкого свечного огарка. Оковы, правда, были. Видимо, тюремщики опасались, что узник наложит на себя руки.

Ринальди полулежал на ворохе прикрытого овчинами сена посредине помещения. Руки, ноги и горло эпиарха охватывали толстые железные обручи, к которым крепились цепи, протянувшиеся от ввинченных в пол колец. Узник мог лежать, сидеть, даже встать на колени, но ему не удалось бы ни разбить голову о пол или стену, ни броситься в окно. Но и этого было мало.

Осужденного лишили даже одиночества – в комнате, кроме высоколобого утешителя, находился страж, откровенно скучавший у южного окна.

– Это мастер Диамни, – видимо, высоколобый счел уместным объяснить Ринальди появление нового лица, – он будет рисовать. По приказу анакса. Мастер Коро, ты уж сам выбери, где сесть. Он, – монах кивнул на узника, – тебе не помощник.

Если бы Диамни пришел рисовать, он сел бы у северного окна и нарисовал потрясающую картину, но художник думал о другом.

Как спровадить тюремщиков, как сказать скованному золотоволосому парню, что он друг, а не чудовище, у которого вместо сердца дощечка для растирки красок.

– Мой эпиарх, я прошу твоего разрешения.

Ринальди медленно – мешал ошейник – повернулся к художнику.

– Рисуй, если это тебе нужно. Мне остаться как есть или повернуться?

– Лучше слегка повернуться… Вот так… Теперь свет падает идеально, а мне нужно подчеркнуть линию скул. У тебя совершенное лицо, мой эпиарх.

– Да, когда-то я был им доволен.

– В широко расставленных светлых глазах не было ни страха, ни сожаления, ни надежды. Ринальди уже переступил ту грань, которая разделяет живых и мертвых.

Говорить больше было не о чем. Диамни слегка поклонился и пристроился на предложенном утешителем табурете. Художник рисовал, эпиарх полулежал, глядя то ли в небо, то ли в никуда. У воспитанника мастера Сольеги никогда не было такого натурщика – совершенная красота и совершенная неподвижность.