Потому что лучшее доказательство того, что вы затевали недоброе против меня, будет наше подписанное соглашение.
Медленно поднимаю палец и стучу себя по виску.
— А также мой разум.
Воробьёв хмурится, пытаясь понять, к чему я клоню.
— Не понимаю вас, — признается.
Спокойно поясняю:
— Я имею в виду воспоминание о нашем разговоре. О том, что вы прямо сейчас признаёте свою вину и оглашаете весь свой план.
Воробьёв округляет глаза, дыхание сбивается.
— То есть вы хотите…
— Услышать от вас признание, — киваю, делая паузу, позволяя ему прочувствовать неизбежность.
Воробьев молчит, лицо мрачное, словно пытается переварить собственную ошибку.
Но я не собираюсь давать ему время на раздумья.
— Теперь я жду, что вы официально это подтвердите. Давайте же, иначе всё сворачиваем, и Семён Артёмович отправляется на «Лубянку».
Воробьёв сжимает зубы, щёки напряглись, видно, как он борется сам с собой.
Наконец, с огромным усилием, сквозь зубы выдавливает:
— Да.
Я одобрительно произношу:
— Благодарю за честность, Артём Кириллович.
* * *Усадьба Воробьевых, Москва
Кабинет тонет в полумраке. Тяжёлый воздух, пропитанный табаком и старым деревом, давит на виски, густым, липким одеялом оседает на плечах. В камине догорают последние угли, едва бросая слабый свет на массивный дубовый стол, заваленный бесполезными теперь бумагами.
Артём Кириллович Воробьёв не может усидеть на месте. Выходит в сад. Здесь это и случилось. Здесь Филинов сегодня и отобрал у него Междуречье.
Морозный воздух обжигает лёгкие, но не приносит облегчения. Шаги гулко хрустят по снегу, оставляя глубокие следы. Тяжёлый меховой тулуп защищает от холода, но не от сжигающего изнутри гнева.
Всё подписано. Бронетехника в Междуречье теперь не его.
И он ничего не может сделать. Сжимает виски, чувствуя пульсирующую боль, пытается осмыслить произошедшее.