Той ночью я не видела ничего, страх затмил тогда любопытство, поэтому сейчас заполняю пробелы. Наверное, это очень бесстыже, но мой взгляд скользит по кубикам пресса и останавливается на каменной вздыбленной плоти, которая упирается мне в живот.
— Скажи, чего ты хочешь, Таня?
— Тебя, — не задумываюсь, отвечаю я. И в один миг все меняет. Черногоров сбрасывает оковы, в которые себя заковал, его руки приходят в движения. Быстро избавляют меня от всей одежды. Дыхание его громкое, надрывное, будто он пробежал кросс на пределе своих возможностей.
— Не бойся, сегодня все будем по-другому, — шепчет он мне на ухо, а его губы и язык играют с ушной раковиной. Андрей прикусывает мочку, тут же зализывает несуществующую рану языком и целует. С каждым участком тела проделывает тот же ритуал: шея, ключицы, грудь. На ней он задерживается. Долго и с наслаждением играет с каждым полушарием. Покусывает и посасывает соски.
Рука скользит по животу вниз, оглаживает мои бедра, сжимает ягодицы, а рот в это время попеременно ласкает упругие вершины груди.
Пальцы застываю на лобке у самого края развилки, я готова схватить его руку и опустить ее чуть ниже… туда, где все горит от напряжения. Ощущение, что если он этого не сделает, я сойду с ума. Но Черногоров не спешит, не двигается. Я подбрасываю бедра навстречу его пальцам, ничего не происходит.
— Андрей… — сопровождаю жалобным стоном.
Мне тоже хочется его ласкать. Облизываю пересохшие губы и опускаю руку на крепкую плоть. Подушечками пальцев провожу по всей длине, очерчиваю головку, прозрачная капелька скатывается вниз. Я сжимаю пальцы на стволе, но их длины не хватает, чтобы взять его в кольцо.