Но вскоре все это не имело значения. Теплый язык Бутча был настолько эротичным, что она едва могла это вытерпеть, эти скользящие ощущения — она не могла вынести саму мысль о том, что он может остановиться. Потом, он начал ее сосать, сосать и сглатывать, говорить вещи, которые заставляли ее трепетать между ног, пока удовольствие не стало болезненным.
Но все это ни шло ни в какое сравнение с тем, что случилось, когда он получил свободу действий. В приливе мужской потребности, он крепко удерживал ее руками, его рот, язык, лицо путешествовали по ее телу… Господи, а тот звук, что он издал, мощное горловое мурлыканье…
Ее накрыл бесконтрольный оргазм, самое потрясающее, прекрасное ощущение из всех, что она когда-либо чувствовала, ее тело выгнулось от всеобъемлющих вспышек удовольствия.
Затем, как на гребне волны, бурлящая энергия переместилась, изменилась, взорвалась.
Жажда с ревом ворвалась в сексуальное течение между ними, а затем потянула ее вниз по спирали голода. Голод прорвался сквозь ее цивилизованную часть, разрушая все, кроме желания вцепиться ему в шею.
Она собиралась его убить.
Она закричала и начала вырываться из его рук.
— О, Боже … нет!
— Что?"
"Оттолкнувшись от плеч Бутча, она откатилась подальше от него, метнулась на другую сторону кровати, упала на пол. Когда он в недоумении потянулся к ней, она проползла по ковру в дальний угол, волоча за собой платье, верх которого болтался у нее на талии.
Бутч в панике кинулся за ней.
— Марисса…?
— Нет!
Он резко остановился. На лице, с которого сошли все краски, застыло выражение ужаса.
— Мне очень жаль, Боже…
— Ты должен уйти.
Она рыдала, ее голос стал гортанным.
— Господи, Боже мой, мне очень жаль… Мне так жаль… Я не хотел тебя напугать…
Она попыталась контролировать дыхание, чтобы успокоить его, но проиграла этот бой: она плакала, задыхаясь.
Боже, пить. Он, наверняка, так приятен на вкус. Настолько хорош, что она не могла представить, что может им насытиться.
Он еще раз попытался приблизиться к ней.