– Уши, сначала я ему оторву его локаторы, а потом… А потом я с тобой знаешь что сделаю? – прорычал, загибаясь от яростного желания схватить эту дуру в охапку, и нажраться торта до оскомины. Страх за мальчишку отступил. Пришло что – то дургое, более пугающее, абсолютно иррациональное. Яростное, каким – то болезненное возбуждение, пронзающее все тело с макушки до пяток. Чертова баба в гребаной тряпке, ненавижу. Они не нужны мне. Не нужны. Замер как вкопанный, рассматривая Парашу, жмущуюся к стенке. -Я знаешь что сделаю? Я в ванную, короче,– заметался глазами в поисках чего нибудь очередного, с чем можно срастись.
– Спасибо. И простите нас. Запишите там на мой счет убытки,– прошептала Прасковья.
– Умоляю, уйди, а то я за себя не ручаюсь, – взмолился, чувствуя, что нижний этаж у меня гудит так, что скоро от давления сорвет крышу.– Хотя нет, стой. Ты всех своих мужиков называешь мамонтами?
– Вы не мой мужик и никогда им не были,– тихо прошептала Плюшка, исчезая в темноте, словно призрак.
– А знаешь, ты права. Завтра сходим в полицию и валите на все четыре стороны,– крикнул я ей вслед.– Я подпишу документы на увольнение. Любые. И ты мне ничего не должна. Просто исчезните из моей жизни.
– С удовольствием,– вредно отозвалась темнота.
Прасковья
Я переоделась, почувствовала себя увереннее и кипя злобой, направилась искать сына. Этот мелкий обормот сегодня укоротил мою жизнь еще на несколько лет. Права была Зайка, хотя ее методы воспитания всегда казались мне слишком радикальными.
Вовка и вправду сидел в кухне, вяло жевал румяный пирожок, созданный кулинарным гением Альбертовны и всхлипывал, сжавшись словно маленький воробышек. Из рваной раны на лобике мальчишки тела кровь, прямо на выпечку.