–Больно, – прошептал мой любимый мальчик, когда мамонт нехотя положил его мне на колени. Щека всегда ядовитого мужика дернулась, и в глазах появилась несвойственные ему паника и жалость. Но сейчас мне было все равно. Главное мой ребенок, слабо шепчущий какие – то глупые извинения. Да пусть он бы перевернул мир, сейчас я простила бы ему даже это.
То, что Седов так себе водитель оказалось сильным преувеличением. Я молилась всем богам, когда огромный джип, ключи от которого я имела неосторожность взять, мотало по сухому совершенно асфальту, как припадочного.
– Я говорил, что из меня водитель, как из говна пуля? Зачем ты пустила меня за руль, женщина? – прорычал несносный мужлан, который сейчас казался мне небожителем, паркуясь у скромного дома, погруженного в безмолвную дрему.
– Отдай мальчишку,– сильные руки выхватили сына из моих объятий. Бесцеремонно и властно. И я не стала противиться. Уставилась на благообразного дяденьку, облаченного в полосатую пижаму, очки в тонкой оправе и какую то идиотскую шапку, нахлобученную почти до самой бородки клинышком.– Борисыч, что встал как пень? Ты лепила или где? Лечи исчадье, вот прям тут,– заорал Седов на заспанного дезориентированного мужчину, так, что с него слетела дурацкая шапка.
– Когда Альбертовна притащила тебя десятилетнего, я сразу понял, что не сдохну спокойно,– хмыкнул дядька,– вот ровно в тот самый миг, когда ночью двадцать лет назад мне чуть не вынесла дверь хрупкая испуганная женщина. С тех пор я храню в доме шовный материал, анестетик и иглы.
– Я интересуюсь, вечер воспоминаний окончен, или мы нальем по бокальчику, закурим сигары и ты вспомнишь свою бурную юность? – ощерился Седов.