К темноте они забрались в абсолютную глушь, спустились в обрывистую канаву.
Шубин рискнул, разрешил развести костер. Люди сидели кружком, грели руки. Отблески огня плясали по серым лицам. Они съели остатки припасов. Разведчики молчали, хмуро поглядывали на мужчин в штатском.
С журналистом теперь все было понятно. Никакой он не предатель. В душе Глеба остался горький осадок, чувство неловкости перед погибшим. А вот что касалось этой парочки…
Перед сном красноармейцы их связали, невзирая на протесты, обложили лапником, чтобы не мучились, не фашисты же.
Едва они выбрались из канавы, и холодок снова побежал по спине Глеба. С запада доносился собачий лай. Шла облава. Видимо, немцы прибыли на просеку, впали в ярость и решили это дело не оставлять безнаказанным.
Группа припустила на восток. Занимался рассвет, осадков не было, пощипывал легкий морозец. Начинался последний день страшного сорок первого года. На линии фронта молчали орудия и минометы. Оставалось только гадать, где она.
Собачий лай доносился то слева, то справа. Глебу казалось, что немцы окружают их. Группа съехала в низину, заросшую шиповником. Шубин подгонял фигурантов, каждую минуту замирал, слушал.
– Товарищ лейтенант, уходите, – вдруг выпалил Краев.
Шубин понимал, что другого выхода нет. Немцы были практически рядом. Возможно, они шли на лыжах.
Прощание вышло скомканным. Бойцы огрызались. К черту церемонии, скоро встретимся. Они остались в ложбине, достали последние гранаты, приготовились встретить гостей.
Шубин не спускал палец со спускового крючка.
– Бегом, граждане, два раза повторять не буду, бью прикладом по почкам!
Мужчины семенили, хватались за деревья, иногда оглядывались.
Фигуранты посматривали друг на друга, обменивались какими-то словами, словно заговор плели. Слесарев споткнулся и упал. Глеб рассвирепел, схватился за корягу, чтобы огреть его по спине. По крайней мере, он сделал такой вид.