Он видел и то, что было, и то, чего не было.
— Конечно, ты изменилась, — сказал он. — Ты изрядно пополнела.
Эфросиния отпрянула от него, онемев от гнева.
— Как это пополнела? Какая была, такая и есть!
— И потом, почему ты такая бледная? У тебя совсем чахлый вид! Ты только посмотри на Ингрид — здоровая, румяная, красивая! А какая она умная! Разговаривать с ней — истинное удовольствие!
Эфросиния кипела от гнева. До сих пор все мужчины говорили ей только комплименты, и она привыкла упиваться ими. От слов Тура Эгиля у нее перехватило дыхание, потом в ее душе, точно лава в вулкане, заклокотала оскорбленная гордость.
Когда прибежала мать и служанки, Эфросиния стояла и с удивлением смотрела на своего троюродного брата.
— Что ты наделала? — в ужасе закричала мать.
— Он сказал… сказал, что я… бледная! И глупая!… Так ему и надо!.. Вели ему встать.
Но было уже поздно. Пришла Ингрид, пришли слуги, пришел отец Эфросинии. К тому времени дворецкий уже привел представителя закона.
Мать сделала последнюю отчаянную попытку спасти дочь.
— Это она убила его! — закричала она, показывая на Ингрид, которая сидела на полу, положив голову Тура Эгиля себе на колени.
Но тут возмутились все слуги, и Эфросинии с матерью больше нечего было сказать в свое оправдание.
Поднялась суматоха, и пока страж закона пытался поговорить с рыдавшими матерью и дочерью, Ингрид поняла, что ей в этом доме делать нечего. Она грустно попрощалась с Туром Эгилем Фредериком Севедом Франке, которого так и не успела узнать по-настоящему и с которым ей, возможно, было бы хорошо, а, возможно, и нет, потому что ему было бы трудно понять ее. Но в любом случае он был добр к ней.
Забрав свои вещи, она потихоньку покинула дом. Никто этого не заметил, все кричали, перебивая друг друга.
Ингрид было жаль Тура Эгиля, но сейчас ее заботило другое.