И сдавленное рычание позади, укус в шею, от которого ноги отнимаются!
Лешка набирает темп, перехватывая меня под грудью, кусает, уже теряя себя полностью.
— Мне… — настаивает Лис, не прекращая целовать, гладить меня умело, нагло, так правильно-правильно-правильно! — Мне… Оставь… Мне…
И Камень, словно понимая и слыша его, неожиданно отпускает меня в его руки, позволяет упасть на ладони.
Лис приподнимает меня за подбородок, проводит пальцами по губам, раскрывая… И я сначала обхватываю подушечки, а затем их заменяет его член.
— Ох-уеть… — в два приема проговаривает Лис, погружаясь сразу до горла.
Задыхаюсь. Сокращаюсь. И кончаю. И умираю.
Боже, как я сладко умираю в тот раз!
Краснота переползает из глаз в мозг, стирая, наконец-то, все жуткие картины в голове.
Меня трясет, глаза закатываются, сглатываю, заставляя член Лиса во рту сокращаться.
— Бля-а-а… — стонет он, кайфуя, запрокидывает голову.
Позади слышится затихающее сладкое рычание Лешки.
Его широкая ладонь проходится по моей пояснице…
Снова подхватывает под живот, тянет на себя.
Обессиленно прижимаюсь затылком к его плечу.
Все еще с закрытыми глазами.
И чувствую, как Лис слизывает мои слезы со щек. А потом целует меня. Глубоко. Для него нет запретов. Ни в чем.
И для меня, похоже, тоже.
Для нас троих.
Мы — единое целое. Какие могут быть запреты?
В ту ночь мы уснули не скоро.
Лишь под утро меня вырубило от усталости прямо на Лисе.
Я заснула мертвым сном, вообще без сновидений. И без тревог. И без воспоминаний.
Не знаю, насколько это было правильное лечение, но…
Очень эффективное, и нас полностью устраивающее.
А, значит, плевать.
58
Я смотрю на Большого, непривычно взволнованного и напряженного. Он передает мне запечатанный конверт.
— Специально просил, чтоб вот так, на бумаге, — поясняет он, — и не открывать. Чтоб ты открыла.
Конверт беру с опаской и волнением, понимая, что от того, что там написано, изменится моя жизнь.