Чувствую его тяжелое дыхание на своих губах – мы на расстоянии жалких сантиметров.
Зависаем. И время с нами останавливается.
Почему он не дает себя поцеловать? Понял, что это я?
Спазмы простреливают лодыжки. Прорезает судорогами и стопы. Однако я не двигаюсь. Не могу. Понимаю, что рухну обратно, только когда тело откажется выдерживать это физическое напряжение.
Издаю какой-то странный задушенный и молящий звук. Чарушин же тяжело вздыхает.
Рывок – грубо дергает меня вверх. И наши рты сливаются.
Трепет на двести двадцать.
Его язык в моем рту. Его вкус на моих рецепторах. Его сила в оковах моего голода.
Боже, это он… Он… Боже…
Мы целуемся… Целуемся…
Боже…
Наши рты двигаются совсем как раньше. И вместе с тем… Иначе. Еще отчаяннее. Еще неистовее. Еще сокрушительней.
Дико. Жадно. Свирепо.
Двусторонне нас перебивает разрядами. Разит так мощно, почти смертельно. Но не останавливает. Если даже умрем, в буйстве всех этих эмоций выживет та фанатичная любовь, которую мы на протяжении семи месяцев живьем закапываем.
Фанатичная эта любовь, да. Потому что ничего нормального в ней сейчас не ощущается. Это полнейшее безумие. С дефицитом кислорода и отсутствием какого-либо желания выплыть. С одуряющими излишками эмоций, чувств и ощущений.
Чарушин пожирает мой рот. Поглощает меня. Сжимает при этом с такой силой ладонями, что, очевидно, с ума сходит и, как ни пытается, не может перераспределить эту мощь иначе.
Накрывает нас этот оглушительный шквал. Отрезает от остального мира.
Больно, страшно и потрясающе приятно. Нет, это не конец войны, но внутри меня уже парад победы. С огненными залпами, салютами и фейерверками.
Ведь Чарушину не легче. Ему не легче… Его точно так же взрывает, контузит и шмонает.
Люто… Люто… Мой Бог, Чарушин…
В этот миг мы принадлежим исключительно друг другу. Я и он. Только я и он. Прочно.
Шатаемся, когда Чарушин напирает. Он же и ловит равновесие обратно. Ненадолго. Снова качаемся, едва я оступаюсь."
"Цепляюсь за него. Конечно же, цепляюсь. Царапаю ногтями затылок, шею, плечи. Забываю о том, что еще два дня назад считала себя счастливой и самодостаточной. Такая тоска вырывается, что сердце рвется на миллионы кусочков. Я этой тоской и Артема затапливаю.