Так тесно, что в какой-то миг кажется, не только резину в ней оставлю, но и собственную, блядь, кожу.
Как же в ней хорошо… Как же хорошо… Почему?
Ни с одной другой к подобному даже не приблизился. Даже сравнивать стремно. Отчего-то хочется всех разом на хрен забыть. Добрался до пика, желаю здесь остаться.
– Моя… – рублю хрипом, прежде чем успеваю подумать и остановиться.
– Да… Да, Чарушин… Да…
И глазами столько выдает, что я, мать вашу, там уже не просто теряюсь. Я там тону. Добровольно захлебываюсь и иду на дно.
Ее сердце колотится. Выбивает мне ребра. Если бы не одичалый стук моего собственного, я бы даже испугался за то, что довел Дикарку до какого-то приступа. А так, пока непонятно, чей движок в это мгновение безумнее, работаем над тем, чтобы разгонять их еще сильнее.
– Мне так хорошо, Артем… Мне с тобой так хорошо…
И моя шиза прорывает блокаду. Все демоны разом проскакивают и горланят диким хором: «Люби меня! Люби!».
Я судорожно перевожу дыхание. Лиза расширяет глаза, будто всю эту ужасающую хрень слышит.
– Смотри на меня… – требую не то агрессивно, не то отчаянно. Растаскало ведь на куски, сам себя не воспринимаю. – Смотри на меня…
Она что-то очень тихо бормочет. Какие-то мягкие звуки, я разобрать их не способен. Только имя свое кое-как улавливаю. Невообразимо сладко стонет и, трепеща ресницами, пробивает меня каким-то особенным взглядом. Сразу после начинает кончать.
Как потом заталкивать все это обратно?
18
Разве это не любовь?
Чарушин с тяжелым вздохом опускает веки, и наш затяжной зрительный контакт обрывается. Жесткое давление его рук стремительно слабнет. Я отчетливо ощущаю, что теряю его. И мне тотчас становится холодно.