Попробую объяснить, кто ты такой на самом деле.
Колебался он недолго — к моменту, когда рядом притормозил автомобиль, уже определился и уверенно к нему двинулся. Логично, надо признать. Куда бы он тут делся, в Мурманске? Деньги, предположим, вопрос решаемый — он мог попросту ограбить пару прохожих. Но без документов, билет на поезд или самолёт не купить. Да и автомобили на имперских трактах проверяют. А добираться до границы лесами, это далеко и сложно. Плюс, далеко не факт, что получилось бы пройти мимо пограничников.
Впрочем, судя по лицу юноши, сейчас его больше заботили мои слова о происхождении, чем размышления об опасности пешего броска к рубежам империи.
Наблюдать за нами отправили всего одну машину, с которой Сандал сразу же и разделался. После многочисленных групп, что пробовали следить за мной в Петербурге, эта попытка смотрелась жалко. Не знаю, кто точно из фон Корфов принимал решение о начале войны родов, но на мой взгляд, они пренебрегли изучением цели.
Ястреб разобрался с наблюдателями на полпути к салону Ярославского завода. Настаивал на том, чтобы прикончить обоих, но я приказал ограничиться испорченным двигателем.
Салон мы покинули спустя буквально пять минут с момента прибытия. Именно столько понадобилось, чтобы оформить документы на одну из самых массовых моделей и расплатиться.
Ульрих занял место за рулём, Сандал кружил по округе, отслеживая потенциальных наблюдателей, а я показывал куда ехать.
Планы на эту ночь у меня были обширные, но перед тем как к ним приступить, я решил прояснить ситуацию с потомком тролля.
Новых машин наблюдения так и не появилось — судя по всему, Корфы решили, что на меня не стоит выделять серьёзные ресурсы. Что значило, мою персону вряд-ли станут искать в каждом кафе города. Поэтому мы со Свенсоном устроились в небольшом заведении. Здесь было всего три столика, кофе варила грузная бабуля, а обслуживанием занималась то ли её внучка, то ли молодая дочь.
Заодно я воспользовался случаем и заказал себе блинчики с мясом. Плюс сразу три куска торта. Организм ещё не вышел на ту грань, за которой голод становился абсолютно нестерпимым, но я не видел большого смысла терпеть.