Чувствовалось, что к сегодняшнему дню все готовились. Говорили о кинематографе вообще и о российском кино в частности. Михаил Михайлович просто блистал познаниями, то и дело вставляя в разговор фамилии модных режиссеров. Его супруга улыбалась умно и тонко. И видно было, что беседа эта приятна абсолютно всем. Юля немножко расслабилась. Сергей, еще перед вчерашним банкетом перелиставший кучу литературы о Селезневе и чуть ли не наизусть выучивший его интервью из «ТВ-парка», выглядел превосходно. Правда, гости тоже читали эти же самые журналы и вопросы задавали похожие.
Когда он в очередной раз отправился на кухню за коктейлем, Юлька тоже поднялась из кресла.
— Сережа, — окликнула она его тихо еще в коридоре.
— Да? — он обернулся.
— Сережа, а тебе самому не тяжело это все?
— Что?
— Ну, вот это все?.
Палаткин прислонил к стене пустой поднос, подошел к Юле и провел по ее губам кончиками пальцев:
— Милая моя, заботливая девочка. Это — игра, просто игра, и не надо добавлять к ней излишнего трагизма… А то, что у меня хорошо получается, это твоя заслуга.
— Не надо! — вдруг горячо прошептала Юля, остановила его пальцы и плотнее прижала к своим губам. Она не целовала их, а словно вбирала в себя невидимые токи, проходившие сквозь каждую клеточку, сквозь каждую пору, и слушала, как возвращается обратно ее собственное отраженное дыхание. — Не надо, я прошу тебя, Сереженька, не надо! Я хочу, чтобы ты — это был ты…
Она отпрянула резко, вдруг почувствовав всю нелепость своей мгновенной искренности.