Я знаю, что он мне хочет показать. Вернее, кого.
Эда опустили на колени. У него разбитое лицо, покрытое кровью. Она стекает по подбородку, пачкая светлую ткань рубашки.
— Одно твоё слово, Эрика, и от него не останется даже кучки пепла.
Я теряю слова, разглядывая побитого Эда. Его светло-зелёные глаза едва виднеются из-за опухших век. Эд скользит по мне почти равнодушным, потухшим взглядом. Он считает, что для него всё кончено. Не без оснований, должна сказать.
— Я хочу, чтобы его засунули в самую тёмную и вонючую камеру.
Смотрю на Дамира с просьбой. Он бы решил проблему иначе. Так, чтобы у Эда больше не осталось ни единого шанса на жизнь. Но я не могу так поступить с Эдом. Несмотря ни на что, он остаётся моим братом. Моим близнецом. Я не хочу, чтобы его смерть была на моей совести.
— Хорошо. Пусть будет так. Уведите.
Мы покидаем это место. Когда машина отъезжает на приличное расстояние, я вижу в зеркалах заднего вида разгорающееся зарево пожара.
Я вымоталась за этот долгий и длинный день. Проваливаюсь в топкий сон, как Алиса в кроличью нору, и просыпаюсь лишь, когда Багратов опускает меня на кровать в нашей спальне.
— Ты проснулась. Я был неосторожен?
— Я слишком долго спала.
Я встаю, вытягиваясь всем телом, и начинаю раздеваться, замечая, как в тёмном взгляде мужа собирается грозовой шторм.
— Что ты делаешь?
— Хочу принять душ и смыть с себя все негативные впечатления…
Подхожу к мужу, проводя ладонями по широкой груди. У него ускоряется пульс, и захват пальцев становится почти безжалостным, когда я распускаю ряд пуговиц на его рубашке и прижимаюсь губами к разгорячённой коже.
Вдыхаю терпкий, мускусный запах любимого мужчины и обвожу языком контуры шрама, рядом с сердцем.
Он пойдёт за мной следом?
Да.
Слышится шорох снимаемой одежды. Через секунду в душе становится мало свободного места, и воздух превращается в горячий пар не только из-за включенной воды.