«То есть, – продолжала я не понимать, – ты не догадывался, что, если я увижу, как ты сидишь в кафе и гладишь руку другой женщины, мне будет неприятно?»
«Конечно, не знал! Мы же с тобой не обговаривали, что можно, а чего нельзя. Но вот теперь я знаю, что не должен гладить руку чужой женщины, что тебе это будет неприятно. Теперь я не буду так делать. Я же хочу, чтобы тебе всегда было приятно. Ведь я люблю тебя и только тебя. А еще я очень верный тебе. Не забывай»."
"Если бы мне было девятнадцать лет, то Дима бы уже лежал, расфасованный по пакетам.
А стоит рассказывать, как через неделю на мероприятии я увидела, что Дима что‐то мило щебечет официантке и поглаживает ей колено? Стоит? Тогда слушайте.
Когда я увидела эту эпическую картину, не стала отгрызать ему лицо (как хотелось в первый момент), а вышла из ресторана, подышала воздухом и зашла обратно. Челябинский воздух, полный тяжелых металлов и формальдегидов, подействовал на меня успокаивающе. Волна ненависти к Диме немного схлынула, я задала ему логичный вопрос: «Ты что, сейчас гладил колено официантке?» Я ждала обычного мужского ответа: «Что? Я? Когда?» Но ведь так отвечают трусы и ненастоящие мужчины, мы же помним теорию Димы.
Я несколько секунд тупо смотрела ему в глаза, потому что ждала, что он после этого рассмеется и превратит все в шутку. А шуткой, как известно, можно хорошо разрядить накаленную обстановку. Но он был серьезен.
«Дим, мы договаривались, что это больше не повторится…» – начала я логичный, но бесполезный спор.
«Так ЭТО и не повторялось! Я больше не приглашаю женщин в кафе, потому что тебе это, видите ли, не нравится, я не глажу никому руки, потому что опять же тебе это не нравится.
Я не знала, на что больше злиться. На тупость создавшейся ситуации? Или на бред, который нес Дима? Я почему‐то решила занять позицию непроходимой феминистки, выкрикнув:
– Официантки – это тоже люди!
В тот вечер у нас опять был разговор на тему верности.